Be Thief, Do Crimes

— Господин Накахара! — дверь кабинета распахнулась, и Тачихара появился на пороге: — Банк на Бейкер-стрит! Он… Детектив, оторвав взгляд от чёрной папки и раздражённо рыкнув, внезапно стукнул кулаком по столу, задержавшись в одном положении на минуту и резко вставая со стула. Мичидзо прервался на полуслове и отошёл в сторону, пока Чуя проходил мимо, сжимая кулаки, что-то прошипев себе под нос. — Проклятье… — детектив по пути сдёрнул с вешалки светлое пальто, вдевая руки в рукава и выходя по коридору к входной двери, будучи после известия явно не в настроении. Тачихара поспешил за ним, пытаясь договорить: — Г-господин Накахара, там… — Знаю, — Чуя рявкнул как отрезал, поправил лацкан и перезарядил револьвер, убирая его в кобуру и доставая из нагрудного кармана часы на цепочке: тонкие резные стрелки показывали пол-двенадцатого вечера. Вот ведь ублюдок! Что-то он рановато сегодня для своего статуса полуночника. — Поторопись, — бросил он устало. — Нельзя терять ни минуты, если мы хотим поймать эту сволочь. Тачихара молча кивнул, отворачиваясь на секунду за своим оружием и какими-то бумагами, а повернувшись, не увидел на крыльце уже никого: два тихих шага, прыжок — и колёса экипажа застучали по мостовой, отчаянной чечёткой заметались по дороге копыта лошадей, оставляя за собой лишь пыль. Детектив практически залетел в него, проезжающего мимо, на ходу, выкрикивая о банке на Бейкер-стрит и поторапливая кучера. Чуя даже не обратил внимания, что оставил коллегу на ступенях наблюдать, как экипаж удаляется, скрываясь за поворотом. Ладно, ничего, он успеет пешком… Господину Накахаре нужнее. Вечерний Лондон погружался в сумерки и дремал, лениво светя огнями из окон хмурых домов. Ховик-плэйс, Гринкот-плэйс, по улице Фрэнсиса и на Карлайл-плэйс мимо Пэлес-стрит — однообразные улицы ничем не примечательны, поворот сменяется за поворотом, повозку заносит, и она только чудом не переворачивается, едва не врезаясь боком в столб. Через заднее окно Чуя успевает заметить, как со стороны Скотланд-Ярда и мэрии Вэстминстера выезжают тёмные экипажи полицейских, но как они мелькнули, так и исчезли — детектив торопит кучера, высунувшись через открытую дверь и совсем чуть-чуть успев убраться в экипаж обратно, чтоб не встретиться лицом с очередным фонарным столбом и не обесточить весь Рочестер-роу. Чёртов ублюдок. Нашёл же время! Ты что, лёг вчера раньше обычного? Бейкер-стрит совсем рядом. Накахара, тихо выругавшись и выдохнув, выпрыгнул из экипажа на ходу (когда детектив торопился, это было его отвратительной привычкой — действительно, ни к чему дожидаться остановки у места назначения, когда от нетерпения и закипающей крови можно выпрыгнуть загодя и пробежаться до места самому), перекатившись через плечо, чтоб не упасть и не потерять скорость, и завернул за угол к банку, выуживая из кобуры револьвер прямо на бегу. Как и ожидалось, детектив прибыл самым первым. А ещё его когда-то упрекали тем, что он слишком, видите ли, нетерпелив! Чёртов ублюдок. Ничего, в этот раз не сбежишь. Сейчас-то мы встретимся лицом к лицу, вот увидишь. Как и ожидалось, главные двери никем не тронуты — очевидно, вредитель зашёл с крыши или чёрного входа. Вот ведь акробат… Времени на размышления нет: Накахара, вздохнув, спускает две пули в замок и влетает в тёмное помещение, держа оружие наготове и всматриваясь во мрак. Улица тиха, банк мёртв, но Чуя знает, что сигнал тревоги поступил отсюда; он даже знает, что ублюдок наверняка специально взбесил охранную систему, чтобы на зов помощи поскорее прибежал кое-кто желанный, а он определённо точно прибежит самым первым. Больной извращенец! Детектив нахмурился, чувствуя, как злоба всё растёт и растёт. В свете фонарей с улицы он различает лежащего на полу охранника, подходя к нему ближе и прикладывая два пальца к месту под челюстью — слабое сердцебиение говорит лишь о том, что воришка с лёгкостью вырубил единственного сторожа ударом локтя в шею. Да уж, и таких людей ставят на защиту ценнейших вещей города? Охранная система должна была помогать, но на примере этого чёртового крыса только и оставалось понимать, что не раскрой он себя по собственному желанию — так бы и не попался, обойдя все решётки и сигнализации. Этот вор славился своей страстью к попыткам его арестовать (или же просто желанием подразнить власти), потому что знал, что у скотланд-ярдовцев не получится совершенно ничего: он легко и просто улизнёт в очередной раз в любую лазейку, как ласка в щель забора от сторожевого пса, и будет таков: сам — с добычей в виде бриллианта в своих зубах, жандармерия — с носом и ещё одной крупной кражей в нераскрытом деле. А Чуя — с пустой злобой. «Дело о Ювелире», или, как потом перечеркнул и переписал Накахара, «дело Сороки» хотели делать висяком, но его буквально вырвал из рук участкового архивариуса Ищейка Кардинала два года назад, говоря, что он не в силах вот так всё оставить и спустить преступнику всё с рук. Знал бы он тогда, какое проклятие он на себя навлёк… Царит такая тишина, что слышно, как тикают стрелки часов на цепочке в нагрудном кармане и как стучит собственное сердце. Чуя идёт медленно, прислушиваясь к каждому шороху. Его шаги почти не отдаются эхом, свет с вечерней улицы сюда уже не проникает, но у детектива прекрасное зрение. Сейфовая комната выглядит нетронутой, но нужно быть законченным дилетантом и идиотом, чтобы не понять сразу, что она с профессиональной точностью вскрыта. Вора недооценивать нельзя; раз не поймали, два не поймали, но почти в сотый раз?.. Это продолжается уже четвёртый год. Его Гнездо так и не было найдено — эта шельма передвигается исключительно по верхам, по крышам, балконам и лестницам, не спускаясь на землю. Видимо, продуманный вор использовал до кучи порох и едкие вещества, чтобы собаки не сумели выйти на его след. Ну ничего, в этот раз ты далеко не упорхнёшь. Со скрежетом Накахара кое-как отворил тяжёлую сейфовую дверь, тотчас выставляя револьвер вперёд и всматриваясь в темноту, силясь услышать хотя бы шелест одежды, но здесь снова ничего. В буквальном смысле ничего: пустует стенд с красным алмазом, столь редким в природе драгоценным камнем, так бережно хранимым в банке под охраной и пуленепробиваемым стеклом. Прозрачный купол выглядит нетронутым, но Чуя знает, что на задней стенке, скорее всего, еле заметный порез, идущий по кругу и аккуратно вставленный после изъятия камня на место. Вор не так прост. Вору не нужны деньги. Сороке нужны блестящие драгоценные камни — и только. Чуя сквозь зубы чертыхается, вынырнув из тёмной сейфовой комнаты, и вдруг слышит шорох где-то под потолком, словно маленькая птица хлопнула крылом. Он, не целясь, мгновенно разворачивается и стреляет под крышу, убивая тишину и сотрясая выстрелом стены. Пуля задела что-то тонкое, прошла навылет и с треском врезалась в потолочную балку. С потолка, у чердачного выхода, сверкнули горящие тёмные глаза, и Накахара смотрит в них, не отводя взгляда. Вот ты где, ублюдок. Соизволил попасться? Прятался в темноте, позволяя себя увидеть лишь после открытия двери на крышу. Сорока, держась рукой за верёвочную лестницу и ногами упираясь в вязаные ступени, снял с головы шляпу с вороньим пером, драматично вздыхая и очерчивая пальцем дыру от пули в широких полах. — Какое несчастье, великий детектив Накахара Чуя промазал, — почти театрально выдохнул он с разочарованием, водружая шляпу обратно на свою голову. Левая половина белоснежной маски сверкнула в свете тёмного неба. — Промазал и испортил мою любимую шляпу! — Я тебе лицо сейчас испорчу, если продолжишь язвить, — Накахара подходил ближе и всё больше задирал голову, держа револьвер в руках и скалясь. В просвете выхода наверх мелькнула тёмная фигурка подельника Сороки в шляпе, нервничающая и явно беспокоящаяся — с улицы ему лучше слышно, да и видно, как к месту преступления со всех сторон неминуемо стекаются экипажи блюстителей порядка из Скотланд-Ярда с собаками и решётками на окнах. — Спускайся и сдавайся, если кишка не тонка! Его подельник был неплохим парнем, в отличие от самого знаменитого вора и своего партнёра по совместительству. — Д-дазай-сан, нам пора, — пролепетал подельник, протягивая руку, и Сорока, покрутив на ладони блестящий красный камень и подразнив им Чую, кинул его куда-то над головой — парень вскрикнул и вытянул руки, неловко ловя добычу и прижимая к груди, отшатнувшись от просвета. Вор ухмылялся, ни о чём не волнуясь, даже когда детектив наставил на него револьвер, и наконец засмеялся, не обращая на беспокойство напарника никакого внимания: — Неужели доблестная жандармейская легавая не побежит по моему следу? — Я не намереваюсь бегать за тобой, — процедил сквозь зубы Накахара, не стреляя, но нацелившись точно в голову: — Даю тебе последний шанс, сукин сын. Но вор только заулыбался ещё шире, снимая одной рукой шляпу, прижимая её к груди и преклоняя голову, махнув чёрным пером на тулье, прежде чем надеть её обратно — отдал честь своему вечному преследователю. Чёртов джентльмен. — О нет, гвардейцы кардинала на подходе! — с долей напускной драмы в голосе охнул он, прикладывая ладонь тыльной стороной ко лбу, а затем выбрасывая её вперёд, махнув на прощание: — Что ж, вынужден откланяться, мой дорогой детектив. Надеюсь, жизнь ещё предоставит нам случай увидеться! — Надеюсь, мы сделаем это в морге, мерзавец, — Накахара нахмурился, спуская курок, и выстрел убил тишину окончательно. Пуля, пролетев мимо жертвы и попав в верёвочную лестницу, разрезала крепление — вор, не ожидавший выстрела не в себя, покачнулся и цепко вцепился за вязаные ступени, придерживая шляпу рукой. Следующая пуля, последовавшая точно за своей сестрой, просвистела в ушах и резанула по щеке под белой маской, опаляя кожу резкой болью. Вор зажмурился, вытирая выступившую кровь большим пальцем в перчатке, хмыкнул и одним точным прыжком выскочил наружу, как кошка, быстро подбирая ноги и оказываясь наверху. Что, понял, шавка, что не играют с тобой? На мгновение в просвете показалась его рука в чёрной перчатке, скинувшая что-то тонкое на пол с тихим шелестом, прежде чем полночный вор с подельником и добычей исчез окончательно — оставил цацку на прощание словно поощрение. Детектив, раздражённо выдохнув, медленно подходит к месту падения улики, цинично морщась и поднимая её с пола: обыкновенная красная роза на тонком стебле, обвязанная бантом из обрывка бинтовой повязки у бутона, после разглядывания прячется за пазуху пальто, а голова воздевается кверху. С шумом и стуком колёс по тротуару Скотланд-Ярд ворвался в банк со всех сторон, градом стреляя где-то снаружи, и лаяли овчарки. Чуя смотрел наверх, на выход, и на оборванную верёвочную лестницу, покачивающуюся на одном целом креплении, и думал о чём-то, не реагируя на появившихся коллег, скрестив руки на груди. Собак этот вор ненавидел, Ищейка знал — брезгливо морщился каждый раз, когда слышал лай, и старался избегать их даже больше, чем вооружённых жандармов. «Кошатник», — пространственно думал детектив когда-то каждый раз, когда вор кривился от услышанных им натравленных на него же собак. В двери вбежал Акутагава, обеспокоенно и настороженно оглядываясь вокруг, выцепляя взглядом детектива и хрипло выкрикивая «Накахара-сан!», но позванный не сдвинулся с места, лишь убирая револьвер в кобуру под рукой. Этого ублюдка даже не ранят. На нём всё заживает, как на собаке, какой бы иронией то ни было. — Накахара-сан, — Рюноскэ повторяет уже более тихо, коснувшись рукой плеча, и Чуя переводит на него уставший взгляд. — Вы не ранены? — Ранены разве что мои детективные чувства, — небрежно бросил он, пожимая плечами и разворачиваясь, шагая прямо к толпе ищеек и вооружённых жандармов. — Если бы нам объявили на минуту раньше, он был бы наш. — Вы видели его? — Лестница покачивалась, когда я вбежал сюда. Я опоздал на секунды. Алмаз теперь его, — Чуя вздохнул, констатируя факт, убирая руки в карманы светлых брюк. Очень неудобно в этот момент вся толпа смолкла, и страшный вердикт услышали все. Детектив, поняв это, только глаза закатил. — Что?! — первым возникшую тишину разрезал знакомый голос — Мичидзо, прибежавший только-только на своих двоих и дышащий тяжело, как загнанная лошадь, еле-еле выговорил вопрос, опираясь руками в колени. — Красный алмаз? Это тот самый, что по полтора миллиона за карат? И у него? — Именно, — Чуя медленно направлялся к выходу, вставая в дверях и смотря на тёмные улицы. В голове всё улеглось, там не было ни одной мысли. — И… что теперь? — голос Тачихары был крайне взволнованным и очень разнился со спокойствием детектива. — Как вернуть? Где искать? — Странно, что ты ещё не привык к тому, что всё, что попадает в руки этого паршивца, бесследно исчезает. — Но ведь это редчайший к-камень! За его пропажу нам оторвут головы! — И что теперь? Землю рыть руками, лишь бы его оттуда достать? — Накахара хмурил брови, потирая пальцами переносицу. — Хватит вопросов. Лучше забирайся на крышу и ищи хоть какие-нибудь следы и улики. — Но… — Что тебя ещё смущает? — …ничего, — Мичидзо буркнул это слегка злобно, но всё же отошёл, чтобы рассмотреть место преступления хотя бы снизу. Накахара проводил его взглядом через плечо, как и Акутагава, и оба ненадолго застыли в тишине. — Шёл бы посмотреть, что осталось под чердачным выходом, — устало выдохнул Чуя, зная, что Рюноскэ услышит его. — Он сегодня был с подельником. Акутагава на это хмыкнул, ничего не ответив. Дело о мелком ворье было когда-то его делом, и Рюноскэ бы удачно закрыл его, если бы не выяснилось, что форточник в один прекрасный день объединился с Ювелиром — тогда ещё Ювелиром — и стал его подельником. Чуя подозревал, что Рюноскэ в тот момент разнесёт весь офис: от его молчаливой и тихой злобы разливалась по кабинету такая чёрная аура, что, казалось, вяли кактусы на подоконнике и скулили служебные собаки за дверью. Да, Накахара в гневе страшен — он и раскидать папки с делами может, и стул пнуть, и в стену кулаком ударить, но это так, ярость на пять минут, после которой детектив с недовольным ворчанием и бубнением проклятий под нос ставил всё на место; Акутагава же злился долго и без единого слова, прожигая взглядом одну-единственную точку в кабинете — и лучше никому в этот момент не быть в его поле зрения. Но спустя три года вся злоба, конечно же, улеглась. Сорока был неуловим. Вот уже четвёртый год он терроризировал город, не тронув ни одной бумажной купюры за всю свою карьеру, но начисто сметая драгоценные камни с любого уголка этой чёртовой земли. Когда юный Ищейка Кардинала лишь приступал к своим обязанностям, город был обеспокоен тем, что украденные камни не в большинстве своём, но порою возвращались, оказываясь прямо на улицах города и возле мест, откуда их и позаимствовали — и таким способом Скотланд-Ярд научился (без особой полезности) определять, в чьих лавках можно встретить фальшивые караты. У вора с большой буквы был действительно глаз-алмаз, и подделки ему были не нужны. Из-за этой утончённости преступника страдали не только разорявшиеся торговцы-обманщики и драгоценных камней мастера, примешивающие в свой товар красители и стеклянные сплавы, но и честные владельцы лавок и банков — Неуловимая Маска, однажды попробовав добычу из этого места, вернётся ещё раз и уйдёт безнаказанной. Вор был не столько быстр, сколько чрезвычайно ловок, будто сбежал из бродячего цирка, и дороги его побега пестрели и канализациями с катакомбами на окраинах города, и тонкими выступами фасадов высоких зданий, по которым он скакал, как настоящий акробат. И что было удивительным: никогда Вор не рвал своего плаща и не оставлял свою шляпу на растерзание полицейским псам. Никто так и не раскрыл, где было его логово и где он сбывал награбленное: украденные камни никогда и нигде не мелькали вновь, будто он их хранил под слоем пепла, как дракон свои сокровища. Если что и попадало в руки Маски, оно, считай, навсегда исчезало. И Скотланд-Ярд был чертовски бессилен перед ним. И его это забавляло. Но со вступлением на пост детектива Накахары Чуи всё изменилось. Детектив был самородком своего времени: несмотря на возраст, уже в академии он проявлял особенную смекалку, несвойственную будущим псам королевы, и неординарное мышление с отличающейся логикой, которые в итоге приводили его к решению и ответу раньше всех. Рыжий и голубоглазый, он не боялся ничего: ни выпрыгнуть из экипажа на полном ходу, ни спрыгнуть с крыши на карнизы, ни лазать по самым дрянным закоулкам и проломам в заборе в тёмные переулки, ни предупреждающе выстрелить — и всё ради поимки преступника. Выдающийся детектив, пришедший из народа и отличный от всех лишь яркой внешностью поначалу, ретивый и вспыльчивый, оказался упрямым и жестоким — Чуя не скупился стрелять рецидивисту по ногам, если тот убегал, и метко выбивал выстрелами оружие из рук нападавших. В свои восемнадцать он единственный сумел рассекретить местоположение логова действующей на тот момент банды медвежатников, отринув все прошлые догадки и улики и пойдя только по себе известной логической цепочке с нуля, самостоятельно расследуя места преступлений и обнюхивая каждую улицу, как настоящая ищейка. Несмотря на свой рост, Накахара обладал хорошей физической силой и сноровкой — провоцировал врага, но лоб в лоб не лез. Его наставники поражались юному дарованию, говоря, что такие детективы бывают раз в столетие: Накахара искал там, где не искал никто, и ходил там, где ничья нога не ступала. Складывалось ощущение, словно юноша наперёд знал, где искать и что он вообще ищет. Наверное, это был его особый дар. Накахара никогда и никому не раскрывал своей тайны, отшучиваясь тем, что, верно, он должен был родиться тервюреном и служить во благо розыскной службы, но что-то пошло не так. А потом появился он — чёрное пятно его биографии. И всё пошло наперекосяк. Пока Чуя был слишком молод и не имел авторитета среди «стариков» даже за все свои заслуги с раскрытием застойных дел и поиском пропавших, никто и не думал посвящать его во что-то, что беспокоило Скотланд-Ярд на протяжении целого года, и впервые Накахара услышал о нём на заре карьеры: то было большой кражей у заезжей лавки довольно знаменитого геммолога, когда у того обчистили сейф и унесли один из самых драгоценных камней в мире — большой, с ладонь, грандидьерит, за один карат которого ценители готовы были отдать свыше ста тысяч долларов. Никто не знал, кто совершил столь дерзновенное воровство, и сулили преступнику за это гнить в тюрьме без руки до конца дней, когда его поймают. У Чуи было полно своих дел, да и не занимался он ворами и домушниками; город всегда трубил о событиях по неделе, а потом или забывал, или вовсе переключался на нечто другое. Словом, со временем пропажа драгоценнейшего камня ушла в небытие. Если бы через месяц не обчистили центральный банк. Чуя считал, что это не его дело — расследование бы ему и не поручили. Пусть этим занимается Скотланд-Ярд, а не частный детектив, недавно выпустившийся из академии, пускай и одарённый. Но шёл год, второй, кражи становились обширнее и тяжелее, а преступник так и не был пойман — тогда-то и пошла молва о том, что вор разбирается в драгоценных камнях лучше, чем кто-либо другой, возвращая фальшивки на место и оставляя лишь самое чистое. Разговоры о Неуловимой Тени, воре-полночнике, перебивали и затмевали все остальные дела, будь то хоть вооружённый налёт, хоть жестокое убийство, и Накахару, ставшего более-менее узнаваемым в своих кругах, это стало порядком бесить. Из города массово начали уезжать ювелиры и геммологи, торговцы и светские люди буквально спали со своими украшениями под подушкой и с собаками подле кроватей и сейфов — абсурдная ситуация накалялась до предела. Быть такого не может, чтобы за два года, на протяжении которых за решётку с лёгкой руки одарённого детектива отправились десятки фальшивомонетчиков и главарей преступных группировок, не поймали одного-единственного мерзкого вора! Тем более такого гурмана: деньги не тронет, а украшения и драгоценности сметёт подчистую своей загребущей хваткой и уйдёт в темноту, откуда и явился. Неслыханная дерзость! Проклятый эстет. Ищейка Кардинала, прославившийся стопроцентным раскрытием дел и начинающий в последнее время вскипать от сказанного ему по десять раз на дню «поимка вами головореза, конечно, выше всяких похвал, но всё же не стоит забывать о Маске…», ворвался тогда в Скотланд-Ярд, пользуясь пиком своей известности и потребовав «дело Ювелира» себе. Но изменилось лишь то, что Накахара стал больше нервничать и огрызаться на коллег и меньше спать, ведь дела копились, а воз с Ювелиром был и ныне там. Этот чёртов Маска с вороньим пером в шляпе, разодетый, как на бал-маскарад, откровенно издевался над молодым и перспективным детективом, ускользая из рук, как схваченная гадюка. И так каждый раз! Мерзавец являлся под покровом ночи, дразнил своей близостью к собственному аресту, подпускал на расстояние выстрела — и сбегал. Детектив оставался ни с чем, смотря сбежавшему вслед, и это злило так, что хотелось спустить в его тело всю обойму. Вот уж совпадение так совпадение: одарённый по части розыска детектив столкнулся лицом к лицу с одарённым в преступных делах вором. Судьба. Чуя скрывал, что ему посчастливилось стать первым, кто знал имя Маски и видел его на задержании собственными глазами: высокий, в чёрной одежде и со сверкающими глазами, он стоял на краю крыши, придерживая рукой шляпу с пером, и ветер колыхал его чёрный плащ; он с улыбкой на лице в ответ на наставленный на него револьвер и требование поднять руки вверх протянул руку вперёд, выбрасывая что-то тонкое под ноги детективу и тотчас падая спиной вниз, и не слышно было ни удара о землю, ни вскрика. Растворился, демон ночи, пользуясь тем, что детектив не стреляет, и Чуя остался на краю крыши совершенно один, держа в руках алую розу, перевязанную обрывком белой повязки у самого бутона, и смотря далеко в темноту, на пирс и тёмные груды кораблей. В памяти ярко отпечатались горящие глаза Вора, блестящие, как у сороки, держащей в клюве золотую цепь, и эта дурацкая алая роза, ставшая символом его чёрного пятна в карьере. Вот ты какой, проклятый лондонский вор, у которого Скотланд-Ярд на побегушках. Но чувствовал он себя, будто заглоченный им кусок мяса, обвязанный нитью, кто-то насмешливо каждый раз вытягивал из его горла, оставляя щёлкать пустой пастью и злиться. Вор являлся только ему, позволяя себя видеть во всей красе, и каждый раз, уходя ни с чем, Чуя в своём офисе выпивал бокал вина, глядя на эту треклятую розу на столе. Полночный вор никогда не появлялся утром или днём — он спускался на охоту под покровом ночи и скрывался в мрачных и безлунных её же уголках, обманывая розыскные службы каждый, и каждый, и каждый раз. Это стало их персональной игрой — партией на двоих, в которой не могло было быть других игроков. Часы на цепочке, блеснув в свете фонаря мелкой россыпью голубых камней в окантовке, показывали второй ночной час. Чуя, кажется, за два года попыток взять Вора с поличным стал совершенно равнодушным к тому, что Сорока ускользал и ускользал из-под пуль. Не было смысла злиться или кричать проклятия в пустоту — Маска лишь посмеётся. Детектив стоял подле главных дверей с простреленным замком, абстрагировавшись от звуков рысканья и разговоров скотланд-ярдовцев, и смотрел в ночное небо. Ночь сегодня беззвёздная. — Накахара-сан, — знакомый голос послышался у плеча, и Чуя обернулся. — Мы нашли это. Наверное, зацепилось за потолочную балку, когда вор ускользал. Тачихара, потирая ушибленное от падения сверху плечо, протянул детективу на ладони красный лепесток. Накахара только бровь вскинул. Обычно он не оставлял никаких следов… — Лепесток розы? — Чуя поморщился, делая вид, что ничего не знает. — Он что, на свидание с кем-то собрался? Вот же клоун, — и покачал головой, раздражённо потирая переносицу. — Занесите это в протокол. Будем надеяться, что это что-то да значит. Мичидзо кивнул, поправив шапку на голове и вновь ныряя в темноту банка. Накахара же понять не мог: никогда не плошающий вор оставил след специально, или что-то просто пошло не так? Он нахмурился ещё больше и спрятал руки в карманы пальто, скаля зубы. Ты что задумал, ублюдок? Тебе так охота поиграться? Ты же доиграешься, мерзавец в шляпе. К груди слева плотно прижимается красный бутон, скрытый от посторонних глаз. Нет, это их личное. Он не покажет его никому. — Акутагава, — Накахара нырнул с улицы в темноту банка, заполненного ищейками, умудряясь лавировать между снующими туда-сюда широкоплечими телами. — В сейфовой комнате снимешь защиту и уберёшь вырезанный кусок стекла сзади. Посмотри, вдруг он оставил хоть что-нибудь. Клочок ткани там, волос… Об отпечатках пальцев не было сказано ни слова: Маска, всегда работая в перчатках, никогда их не оставлял. — Откуда вы знаете, если не осматривали? — Это же элементарно, Акутагава, — Чуя хрипло усмехнулся, поёжившись. — Просто проверь. Моя гениальность подсказывает, что иначе камень нельзя было унести. — Как скажете, — немногословный Рюноскэ буркнул себе под нос, не отвлекаясь от высматривания улик на полу под раскрытой чердачной дверью. — А вы? — А моя работа здесь окончена, — детектив вздохнул, поднимая ворот и зевая. — И так целый день над его чёртовым делом корпел… — Два года. — Не сыпь мне соль на рану, — Накахара рыкнул, закрывая рукой глаза и встряхивая головой. — Я клянусь, когда я задержу его, я сделаю перчатки из его поганой кожи. — Хотите пойти по делу маньяка-скорняка? — Акутагава язвительно хмыкнул. — Идите домой. Я вошью улики в дело. Накахара кивнул. Ему действительно больше нечего здесь делать: он частный детектив, а не скотланд-ярдовская ищейка, пускай прозвище и противоречит статусу, потому может ограничиться своими собственными наметками без поиска абсолютно всех следов. Ему и не нужно: он ведёт дело Сороки уже второй год, зная его почти десять лет, и знает наперёд, что сейчас абсолютно то же самое. Улица темна, и дует прохладный ветер. Чуя брёл по тротуару вниз, всё больше зарываясь носом в поднятый воротник и думая о чём-то своём. Осаму-Осаму, с огнём играешь, цепляя себе хвосты! Знает, подлец, что Накахара прибежит первым, как охотничий пёс на хозяйский свист, и позволит уйти, потому что детектив считал его своей собственной добычей и не собирался делиться. Гнев брал каждый раз, но Чуя ничего не мог сделать с собой. Что-то внутри не давало сил подставить или сдать злостного преступника, хотя и казалось, что вот он, в силке, только руку протяни… Чуя со злости пнул палку, лежащую на земле, доставая ключи и отпирая дверь в широкую тёмную парадную, поднявшись по ступеням. Он жил наверху собственного розыскного бюро, и сейчас оно было надёжно заперто коллегой, когда детектив часами ранее скакнул в экипаж на ходу и умчал в туман. Бывает. Мичидзо не привыкать. Или, быть может, Рюноскэ подсобил. Накахара не хотел с этой незначительной мелочью разбираться. Тёмная квартира встречала запахом пыли. Иногда детектив слишком запаривался с делами и даже не ночевал здесь — логично, что на уборку времени не оставалось. Бывало, что он прибирался сам, когда были силы и не было неотложного поиска очередного убийцы, но в основном он приходил поздно ночью, ложился спать, а с утра убегал в бюро обратно, едва успевая закрыть дверь на ключ. Накахара не любил гостей и шума, не любил носить папки с протоколами домой, не любил вообще мешать эту квартиру с работой и захламлять её архивом (исключая те самые редкие скудные папки со сшитыми листами на столе кабинета перед окном, периодически появляющиеся и исчезающие), но обставлена она была с особым, присущим Чуе, вкусом: мебели было не много, а столько, сколько нужно, и выполнена она была в одном стиле; пыль со столов и полок не смахивалась месяцами, но единственной вещью, всегда блестящей, был винный сервант — Накахарова гордость. Нет, пил он редко, просто коллекционировал редкий алкоголь и очень дорожил бутылками. Коллекция собралась достаточно дорогостоящая и радовала глаз каждый раз, когда Чуя бросал на стеклянный резной сервант усталый взгляд. Но цена коллекции ни за что бы не перебила цену красного алмаза, украденного Сорокой сегодняшней ночью. Коврик у порога был немного свёрнут в сторону и задран уголком — детектив фыркнул, поправляя его ногой и разуваясь. Тёмный коридор сворачивает в крохотную кухню, не видную за стеной. Он сбросил серое пальто у дверей, повесив его на чёрную стойку вешалки, оставаясь в белой рубашке с жилетом и синим галстуком и проходя по коридору в зальную комнату и кабинет по совместительству. Чуя брезгливо смотрит на смятую постель в темноте, морщится и вздыхает, потирая переносицу, устало отодвигая тяжёлый стул, повёрнутый к окну высокой спинкой, и усаживаясь в него — спать отчего-то не хотелось, хотя он на ногах уже с без четверти три утра, прямо-таки будто и не ложился. Блеснула приоткрытая стеклянная дверца серванта в свете тусклой настольной лампы, когда Чуя откинулся спиной на спинку стула и вытянул руки по витым подлокотникам, закрыв глаза. Накахара всегда, уходя, оставлял коврик ровным, и сервант открытым он никогда не держал. Ветер на улице заскрипел распахнутой ставней высокого окна. И в тёмном дверном проёме кабинета детектива появилась высокая фигура с двумя бокалами в руке между пальцев. — Детектив ты, конечно, великолепный, но твой желудок не отыщет еду для продолжения жизнедеятельности сам, — мягкий, уже не такой громкий и самодовольный, голос раздался из тени, пока фигура не вошла в ореол тусклого света. — Не представляешь, каких усилий стоило найти нормальные продукты в такую темень. Карие глаза блеснули в свете лампы, как и тёмная жидкость в бокале; из одного полночный гость отпил, а второй даже не думал отдавать. Этот человек частенько захаживал в квартиру Ищейки Кардинала без спроса, не пользуясь дверьми и входя через оставленные открытыми для него окна, становясь в ней полноценным вторым хозяином во время отсутствия настоящего и оставляя на столе тёмного кабинета несколько бумаг, вынутых из-за пазухи и придавленных чернильницей или книгой, чтоб не разлетелись. Чуя не был против — у них был договор. — Поешь, — гость причмокнул, усаживаясь на край стола и всё-таки обращая на себя усталый и замученный взгляд Накахары. Тёмные брюки на длинных ногах, тёмный жилет и светлая рубашка, из-под рукавов которой видны белые повязки. — Сил иначе не будет на такие дистанции за опасными преступниками бегать. — Отстань, — Чуя почти прорычал это, потирая глаза пальцами и сгорбившись, сосредоточив взгляд на алкоголе в бокалах. — Кто на этот раз пал твоей жертвой? — Аэм… — гость, остановив полунаклоненный к губам бокал, посмотрел в стену и задумался, понимая, что даже не удосужился глянуть этикетку, потому, вставая с дивана и отставляя оба бокала на твёрдый диванный подлокотник, ушёл обратно. Уже в кухне послышался окрик: — Шатоэ лафитэ рот… ротч… чего? ротчайлд, кажется! — Душегу-уб! — Накахара закрыл лицо руками, зарывшись пальцами в волосы, а затем, бросив взгляд на один из бокалов, дотягиваясь до него прямо со стула и смотря на тёмно-красную жидкость в нём, с сожалением покачал головой: — Шато Лафит Ротшильд семьдесят четвёртого… Да как у тебя рука поднялась, безжалостный? Губы почти соприкоснулись с бокалом, но вдруг из руки он пропал — внезапно оказавшийся в комнате гость с улыбкой ловко выхватил посуду из ладони и отрицательно покачал пальцем. — Сначала поешь, — гость вовсе отставил бокал на одну из полок возле серванта. — Что я, зря блистал своим кулинарным талантом? — Да в тебе этих талантов целое кладбище, — Чуя недовольно буркнул, всё же вставая из-за стола и неспешно тащась в маленькую кухню. — Сыщика ты в себе похоронил, как и добропорядочного человека, Дазай. В тёмной кухне пахло, на удивление, замечательно. Кажется, сегодня гость приготовил мясо в вине. Чуя не зажигал света, довольствуясь яркой луной из окна, и действительно, он был прав: выдержанная на молоке мясная вырезка неаккуратно лежала на блюде с воткнутой сверху вилкой и стоящей рядом наполовину опустошённой бутылью Ротшильда семьдесят четвёртого — от этого вида больно ёкнуло в груди. Нельзя же вот так просто… На кухне было всё, как обычно, как успел заметить Чуя в темноте краем глаза: на спинке одного из стульев подле стола висел чёрный плащ с высоким воротником, а на самом столе лежали чёрная шляпа с блестящим вороньим пером и фиолетовым ремнём на тулье и мерцающая в свете луны белая половина маски рядом с парой перчаток. Детектив не обратил на это внимания; он задержал взгляд лишь на чём-то алом, блеснувшем на подоконнике — и точно: это была чёрная трость с набалдашником в виде красного алмаза. Ювелир был тем ещё показушником. Быстро он, однако, нашёл камню применение. — Что ж, — Чуя вздохнул, не садясь за стол и упираясь руками прямо в столешницу над блюдом, взяв нож и хватая зубами отрезанный кусок, — ф тебе профнулофь тфоё альтэф-эго шеф-повафа иф Лофэн, или ты пофедаеф мне, откуда укфал? — Неблагодафный, — гость специально передразнил, проходя следом и ставя бокал с вином на столешницу рядом, оставляя свой бокал в своей руке. Интонация голоса была обиженной: — Я днём до вечера здесь все пальцы порезал, чуть вина не пролил на твой драгоценный ковёр, пока готовил, а ты сразу «украл»? Вот возьму и украду в следующий раз, будешь знать. В лунном свете из окна хорошо виднелась длинная красная царапина на щеке и скуле Осаму. Да, того самого, чьё «дело Сороки» кочевало от стола к столу нераскрытым четвёртый год. — Я просто спросил, — от еды голодный Чуя заметно добрел и успокаивался. Казалось, сам вид пищи возвращал его в душевное равновесие. Он даже не заикнулся про то, что воришка чалился у него при свете дня, а это, на минуточку, этаж выше бюро частного детектива, разыскивающего преступников. — Согласись, мне было бы странно не поинтересоваться о таком у тебя. — Тц, — Дазай опёрся спиной о столешницу поодаль, ближе к окну, закрыв глаза. — А десять лет назад ты бы и не подумал сказать такого, лисовин. Чуя замер, еле проглотив и выпрямившись, бросив на Дазая злой взгляд. Кусок в горло не шёл. — Ты же знаешь, я не люблю, когда меня так называют, — отчеканил он с нажимом, скаля зубы. Осаму только глаза закатил, отпивая из бокала последний глоток. — А в прошлом ты не так уж и злился на это прозвище. Рядом с лицом в стену вонзилась вилка. — Я исправился! — зарычал детектив, отойдя на шаг и отказываясь теперь от ужина. — Хватит. Забудь. Лисьего щенка больше нет. Прекрати. — Ну да, щенка нет, — Осаму и ухом не повёл, если можно так выразиться, спокойно вытащив вилку из стены и наколов один из отрезанных кусков на блюде. — Из щенков лисы вырастают. Детектив ответил не сразу. Он медленно сжимал кулаки, смотря в пол и будто решая, вдарить собеседнику по челюсти или гордо пропустить мимо ушей попытку вывести из себя. Но Чуя был вспыльчив. — Если ты не заткнёшься, я прострелю твоё колено, — процедил он сквозь зубы, резко хватая Дазая за грудки и вжимая в стену, криво улыбнувшись после угрозы: — Снова. — Я понял, понял, — Осаму поднял руки вверх, не сомневаясь, что если Чуя угрожает выстрелить, то он может. Колено после того раза болело ещё два месяца и до сих пор могло начать ныть к непогоде. Детектив отпустил, будто тут же успокоился, и пошёл по коридору в комнату обратно, скрываясь в тусклом светлом дверном проёме. Вор поправил рубашку, заправляя её под ремень брюк обратно, взял ещё один кусок чужого ужина с вилки и остался в темноте. Ищейка Кардинала — это человек без прошлого. По крайней мере, он сам так говорит. Они знали друг друга больше десяти лет. Лис и Сорока: пока один отвлекал толпу выхваченными украшениями и деньгами из рук и карманов, убегая прочь, другой, рыжий и лохматый, с капюшоном и скрытым под ним лицом под шумок хватал всё съестное, попадающееся под руку, и бросался в другую сторону. Беспризорникам не было больше шестнадцати, но этих проворных сволочей было не поймать: тощие и знающие каждую подворотню как свои пять пальцев, прыгучие и вёрткие, они пролезали сквозь щели заборов и скакали по карнизам и крышам, могли цепляться за пожарные лестницы прямо на бегу и протискиваться в самые узкие проходы, скрываясь от погони хоть в лабиринтах канализаций, хоть на людных площадях, мешаясь с толпой. Мелкие воришки не приносили большого вреда, но докучали со временем всё больше и больше — кражи становились весомее, Скотланд-Ярд оставался с носом с завидным постоянством, и единственной неизменной проблемой были собаки. Чёртовы жандармейские псы преследовали быстрее и не сбивались со следа, готовые выдать с головой их логово, и приходилось плутать крышами и карнизами, перемахивать с одного дома на другой, сдирая ладони и колени. Удавалось беспрепятственно убежать только тогда, когда оклеймлённые Лисом и Сорокой от народа воришки научились быстро удирать по верхам, убедившись, что там собаки точно не догонят, а ещё можно скрыться через чердаки и винтовые тёмные парадные вниз. Однажды Сорока, или Осаму-сукин-сын-Дазай, как обзывал его Лис, или Чуя-не-выдался-ростом-Накахара, сумел достать где-то револьвер, и избавляться от собак-преследователей стало быстрее. Особо настырные падали, подстреленные, с пологой черепицы крыш на тротуар с глухим стуком с высоты шестого этажа, иногда получалось подстрелить лидера стаи и сбить им, упавшим, следующих за ним. Рыжий беспризорник был равнодушен к убийствам братьев меньших, считая, что лучше уж одна собака, чем пущенная под откос за решёткой собственная жизнь. Дазай же стрелял с маниакальным блеском в глазах, будто вкладывал в пулю всю злость на преследователей: им-то что, их кормят трижды в день и спят они в тепле каждую ночь, а чем беспризорники провинились? Осаму совсем не жалел псов, когда вечерами в их общем с Чуей логове смотрел на всю свою коллекцию: от отполированных до блеска золотых монет до вынутых из фальшивых золотых цепочек и подвесок крошечных и побольше драгоценных камней, любя награбленное всем сердцем и примерно накидывая, за сколько что можно продать и что за эту сумму можно получить. Накахара разбирался в каратах драгоценностей хуже, но всё же не был дилетантом: мог хотя бы на глаз определить за несколько лет грабежа и жизни в бегах, какой камень дороже, а за какой получишь минимум желаемого. Как известно, когда зверя загоняют в угол, он превращается в монстра, готового биться до последнего и бросаться на лицо. Однажды Лис застрелил офицера. Сорока, целясь в пса, промахнулся в пролёте крыши и сорвался вниз, ударившись грудью о карниз, но сумев затормозить и рухнув на тротуар за мусорный бак. Лис с ужасом замер на краю крыши, смотря вниз и понимая, что напарника вот-вот нагонят — и больше он его не увидит. И рука сама дёрнулась, соскользнув пальцем на курок, когда на дороге показался один из преследователей. Пуля через затылок прошибла череп, и тело после грохота выстрела рухнуло на тротуар, пока беспризорники в шоке и отчаянии глядели на него. Чуя тогда без слов спустился вниз и оттащил партнёра через щель в заборе, схоронившись в подвале, чтобы тот пришёл в себя, и всю ночь приходилось сидеть тихо — за стенами слышались шаги людей и их голоса. Они бы убежали, но после падения Дазай ушиб обе ноги — на утро-то еле передвигался. Но что-то тогда в Лисе сломалось. Лис и Сорока прожили дуэтом с того случая недолго. Чуя мучился и не мог смириться с произошедшим — он просто так убил человека… Осаму пытался заверить его, что их не поймали, а значит, что всё хорошо, но Накахаре становилось только хуже. Ему казалось, что на улицах все видят его и смотрят на него. Ему казалось, что кто-нибудь прокричит ему вслед о том, что он убийца. …Дазай часто вспоминал тот день, когда разругался с напарником спустя месяц после произошедшего, а через несколько дней увидел его, в новой одежде и с захваченными лентой отросшими волосами, в окнах детективного бюро подле Скотланд-Ярда, и в сердцах обозвал предателем. Легко раскрывать дела своих братьев по прошлому, зная криминальный мир изнутри, да, Ищейка Кардинала? Тебе же просто повезло, что ты скрывал своё лицо. Дазай был очень обижен, и жажда мести за такую дерзкую и безнаказанную смену сторон переросла в игру: он буквально переманил к себе одного воришку, следя за ним долгое время и поняв, что он-то ему и нужен в качестве дешёвой замены напарника, и брал с собой на кражи. К тому времени Сорока был профессиональным медвежатником и форточником, отсеивая камни небольших каратов и зарясь на добычи крупнее: александрит из музея, параибский турмалин из лавки геммолога, алмазы россыпью, жадеит. Караты возрастали и возрастали, а предателя всё не было. Напарник, поражённый тем, с какой лёгкостью Дазай-сан выуживает из-под носа охраны драгоценности, даже воодушевился, и в какой-то из самых ответственных моментов Ювелир просто толкнул его вперёд, говоря, чтобы он забрал биксбит из-под охраняемой витрины: «Каждый уважающий себя вор должен хотя бы раз в жизни украсть драгоценный камень и не попасться», — говорил он с улыбкой, пуская мальчишку вперёд. Накаджима Атсуши, чьё дело было в руках Акутагавы Рюноскэ уже год, с биксбитом в руках и спрятавшийся в логове Ювелира вместе с наставником, резко переквалифицировался из мелкого ворья в достопочтенного вора, коим был даже Дазай-сан, разве что с только начавшимся послужным списком. Напарник был труслив и неуклюж, но в нужные мгновения мог броситься на помощь очертя голову и закрыть собой — Лис, а ныне жандармейский тервюрен, был далеко не таким, но Дазай понял это многим позже. Даже на биксбите он надеялся, что Накахара придёт по его душу и они наконец-то встретятся лицом к лицу: Неуловимый Ювелир и Ищейка Кардинала. Но и на этот раз Ищейка не явился. Ювелир пристально следил за его окнами тем вечером, сжимая в руке камни, и думал. Он видел, как Лис в овчарочьей шкуре разговаривает на повышенных тонах со своим помощником — тем самым, что положил глаз на напарника Ювелира, — а затем хлопает дверью, выходя на улицу и быстро шагая по Артиллери-роу, сворачивая на улицу Виктории, прямиком в альма-матер Скотланд-Ярд. А через несколько дней из городского хранилища пропал грандидьерит. Тот самый нежно-голубой камень, за караты которого платят больше ста тысяч долларов. И Чуя явился. Впервые. Дазай на радости даже потерял бдительность, сверкая похищенным камнем на ладони и игнорируя окрики Атсуши о том, что сыщики уже на подходе, и получил точный выстрел в колено. Ищейка Кардинала никогда не промазывал и всегда попадал туда, куда целился. Если его пуля лишь поцарапала — значит, так хотел Ищейка. Осаму хмыкнул, думая об этом сейчас и потирая порез на щеке, и направился в комнату, где сидел за столом Чуя, разбирая принесённые Сорокой папки. — Имей в виду, что я тратил личное время на поиск информации, — Дазай говорит тихо, подходя к столу и упираясь в него ладонями. Накахара не оторвал от бумаг взгляда. — По скорняку вопросов нет, — устало бросил он, приложив руку ко лбу и забрав спавшие на лицо пряди назад. Грубо говоря, детектив пропустил укор о трате личного времени на его запросы мимо ушей, просто потому что они договаривались и Дазай может смело идти к чёрту. — А вот по «воспитателю» улик маловато. — Ну прости, у меня осталось на этого урода мало времени, — Дазай пожал плечами, следя за Чуей. — Завтра или около того порыщу поболее. Атсуши, знаешь ли, тоже не лошадка, чтоб целый день бегать и не уставать. Накаджима был хорошим парнем. Чуя уверен был, что не сыграй с сироткой судьба злую шутку в его детстве, юноша был бы вполне законопослушным гражданином, но, к сожалению, в его возрасте Атсуши сейчас только и умел, что красть — это было его жизнью, а по-другому он даже не знал как. Когда Дазай впервые притащил его на тёмную квартиру к детективу, Накаджима даже не подозревал не только о том, к кому попал, но ещё и о том, что наставник задумал: когда ключ в двери в квартиру повернулся снаружи, Осаму весьма натурально испугался и скомандовал прятаться в шкаф, а затем, когда оба наблюдали через щель, как в комнату проходит сам Ищейка, — нет, ИЩЕЙКАТВОЮМАТЬ!!! — Дазай резко распахнул двери и поздоровался с хозяином опасного логова. Чуя не был удивлён, зато чуть не вломил подзатыльник горе-шутнику за то, что парень чуть на месте ноги от страха не протянул. Пришлось потом объяснять, что детектив знаком с этим идиотом и не сдаст ни его, ни мальчишку. Атсуши пребывал в таком шоке, в котором не бывают и служебные овчарки, когда показываешь им фокус с исчезновением поощрительного печенья. Накаджима был светлым и даже чуть-чуть наивным парнем, но очень смышлёным и самоотверженным. Казалось, дай ему шанс — и он заслонит грудью этого самодовольного и напыщенного ублюдка с пером на шляпе, но Чуя убедительно просил его этого не делать. Атсуши внимал тому, что советует детектив и бывший напарник наставника по поводу побегов от приставов или сокрытию улик, и кивал. «Если вдруг решишь перейти на светлую сторону, — усмехнулся тогда Накахара и получил злой взгляд Дазая в ответ, говоря с Накаджимой, — цилиндр твой придётся выбросить, как и наряд, да и чёлку подравнять… отстричь эту непонятную прядь, она тебе не мешает?» — Ты… — Накахара поднял на Дазая усталый взгляд, щурясь. — Ты заставил следить за «воспитателем» его? За педофилом, мать твою? — Ну да, — Осаму пожал плечами, закинув ногу на ногу. — А что? — Я… Почему я никогда не замечал, что ты наглухо отбитый? — Чуя вздохнул и покачал головой, откладывая бумаги на стол. — Пускай привыкает. У Ищейки и Вора был договор: взамен на благосклонность Накахары и как запасной вариант на случай того, что Дазай всё-таки выбесит его, Вор копал под других преступников, так или иначе объявлявшихся в Лондоне. Скорняк, свежевавший людей и шьющий из их кожи мембраны на музыкальные инструменты и другие вещи, держащий в страхе город уже почти месяц, получил последний гвоздь в крышку своего гроба в виде этой заполнившейся папки — и завтра Ищейка загребёт его с поличным; под «Воспитателя» ещё нужно будет покопать, но ничего — он и так уже на крючке. Остались незначительные доказательства личности, которые бы точно указывали на него, а пока пускай себе делает деревянные игрушки в своём магазине. Вряд ли он успеет позариться на ещё одну жертву, заглядывающую в его лавку… Дазай не испытывал никаких угрызений совести: всё-таки его, матёрого волка в своём деле, даже в лицо мало кто знал. Накахара не испытывал угрызений точно так же. Он не покрывал его, нет, он забрал его дело себе, чтобы больше никто не представлял для этого идиота опасности; конечно, идиотом прославленного Ювелира назвать сложно, но для Чуи он остаётся таким — пятнадцатилетним, длинноногим и тощим пацаном с растрёпанными волосами и сажей на лице, с отвратительными шутками и полной безбашенностью, протягивающим забинтованную руку ему, пятнадцатилетнему беспризорнику, отчаявшемуся найти помощь хоть от кого-то из людей вокруг и сидящему в подворотне голодным четвёртый день, уткнувшимся лицом в колени и скрывающимся под капюшоном зелёной накидки. Пускай Сорока и чернеет несмываемым пятном на его репутации. Лгать о полном отсутствии связей с полночным вором было не трудно — трудно было сподвигнуть этого ублюдка побыстрее свалить, чтобы не светил своей мордой перед приставами. Накахара не сдаст Дазая, пока жив и может держать в руке револьвер. Правда, он сам выстрелить в него спокойно может предупреждающим, чтобы выделываться прекратил. Ружьё с солью угрозой не звучало, зато настоящая пуля очень даже. Накахара устало отбрасывает принесённые Дазаем бумаги от руки и вырезки из газет на стол и откидывается спиной на бархатную спинку стула, доставая из нагрудного кармана часы на цепочке — времени перевалило за три ночи. В лунном свете блеснула голубая россыпь камней в окантовке, и Сорока, глядя на часы, довольно улыбнулся: эти часы он сам подарил детективу, украсив вручную измельчённым осколком от грандидьерита. Чуя тогда цыкнул, понимая, что подарили ему, по сути, что-то схожее с отрубленным пальцем похищенного человека в коробочке с лентой, но тут от всей воровской души. Про отделку не сказать ничего плохого: искусная; за столько лет работы с камнями Дазай сам стал превосходным ювелиром, обрабатывая драгоценности в небольшой мастерской — та когда-то была комнатой самого детектива в их общем логове. Иногда Осаму всё же жалел, что не сохранил нору напарнику в изначальном виде, но тогда обида взяла над здравым смыслом верх. — И что, до сих пор никто не догадался? — с усмешкой Дазай обходит стол, вставая рядом со стулом и сложив локоть на верхушку спинки. — Такие камни где ни попадя не приобретёшь. — Ты забываешь, что не все разбираются в камнях хотя бы так же, как я, — Чуя поднял голову, спокойно глядя в карие глаза. По сравнению с тем несуразным и угловатым тощим пятнадцатилеткой в их первую встречу Дазай вырос во вполне себе красивого мужчину. Хотя, наверное, их обоих ещё можно назвать молодыми людьми, если не юношами. — Не говоря уже о твоём глазе, прости королева, алмазе. — Какого же ты низкого обо мне мнения, — Осаму фыркнул, с улыбкой вдруг переступая через ноги Чуи одной своей и усаживаясь на его колени, сложив руки на плечи — широкий стул позволял поставить колени по обе стороны от ног экс-партнёра. Детектив только голову к плечу склонил, убрав свои руки на подлокотники. — Даже спустя столько лет ты не ценишь меня. — Ценить тебя? — Чуя внимательно следит, как ладонь вора скользнула с плеча на шею, оглаживая пальцами и касаясь места под челюстью, вынуждая поднять голову, подцепив за подбородок. — В тебе нет никаких карат, чтобы ты представлял ценность. — Правильно, — Дазай улыбнулся, и раздался тихий щелчок — он завёл вторую руку назад и щёлкнул выключателем настольной лампы, выдыхая в самые губы: — Потому что я бесценный. Это было обыкновенно. У Накахары за всю его жизнь не было никого рядом, кроме Дазая, и Дазай не знал никого ближе, чем Накахара. Когда-то они спасали друг другу шкуры и работали бок о бок, ели за одним столом, спали спина к спине и вытаскивали друг друга из таких передряг, что никому другому и не снилось. Действительно, когда-то они были подрастающей парочкой принцев ночного Лондона, от чьих цепких рук не уйдёт ни одна драгоценность и ни одна вещь, которую бы они ни хотели присвоить. Наверное, им было уготовано стать королями преступного мира, если бы один из них не выбрал другой путь, оставляя другого в темноте — и тем не менее, находясь по разные стороны баррикад, они по-прежнему были рядом: работали рука к руке, пили вино за одним столом, спали в одной квартире и спасали собственные шкуры — один покрывал (хоть и отрицал это), другой помогал. Они выросли и стали совершенно разными; и всё равно у Накахары не было никого ближе, чем Дазай, и у Дазая — кроме Накахары. Чуя хорошо целовался. Его руки сжимали бёдра, шли выше и царапали перебинтованные бока, пока Осаму расстёгивал свой жилет и рубашку под ним. Половину шрамов он принёс из своей жизни до встречи с Лисовином, при появлении другой половины Накахара был свидетелем. У детектива было шрамов меньше, но белыми полосами были усеяны руки и спина — если у Осаму был огромный шрам, пересекающий грудь, от чудом пролетевшего мимо топора и не так уж сильно задевшего, то у Чуи такой же шрам пересекал спину от левого бедра до правой лопатки, когда тот вылетел в побеге на дорогу и отхватил кнутом с экипажа, стоило испуганной лошади встать на дыбы. Рана тогда заживала долго. Дазай проводит тонкими пальцами по глубокой белой полосе на спине, забравшись рукой под рубашку и закрыв глаза, наклонив голову, пока Накахара целует его шею. Высокий воротник плаща очень кстати — хорошо скрывает багровые пятна. Чуя невольно выгнулся вперёд, чувствуя прикосновение к шраму, и зарычал сквозь зубы. Осаму сам когда-то помогал залечивать рану. Пальцы впутываются в тёмные вьющиеся волосы — вора вжимают лбом в плечо, шепча что-то на ухо, ладонь же Дазая скользнула по груди и животу вниз, сжимая бугор под тканью брюк и массируя пальцами нарочито медленно. Осаму терпит укус в шею и внимательно слушает, как сбивается дыхание экс-партнёра и как чаще стучит его сердце — у вора превосходный слух. В темноте блестят голубые глаза, чёрный жилет спадает вниз, белая рубашка виснет расстёгнутой, и пальцы детектива пробегают по бинтовым повязкам, скрывающим практически всё тело, но не распутывая их, лишь оглаживая и ущипнув за бок сквозь бинты. Ремень брюк расстегнулся — длинные пальцы вора хорошо предназначены не только для кражи камней: ладонь надавила на влажную головку и обхватила ствол, несколько раз неспешно, но с нажимом проведя вниз и вверх. Дазай дразнил всегда: что сыщиков при погоне, что сейчас. Холодная ладонь резко контрастирует с жаром тела. Чуя держит за ягодицы под тёмными брюками, целуя кадык и ключицы, втянув тонкую кожу в ключичной ямке, опуская губами ниже. Он инстинктивно тянется вперёд, когда Осаму отодвигается и слезает с его колен — прерванный Накахара хмурится и скалит зубы, приподняв губу, но видит, что Дазай постепенно вышагивает из штанин. Мокрое пятно от предэякулята вряд ли будет видно на чёрной ткани, но всё равно. Шатен хитро усмехнулся, резко схватив Чую за запястья и прижав их к спинке стула подле его головы, аккуратно садясь на колени снова, потираясь членом о член. Отвратительно. Можно побыстрей, а не растягивать? В смысле растянуть надо, но только не время. Привычным движением Дазай нащупывает в ящике стола баночку с редким на то время и таким же ценным кокосовым маслом, Чуя специально заказывал у перекупщиков для этого мудака. Сам же он о себе не позаботится, только бинты и умеет наматывать. Дазай держит запястья Чуи одной рукой над его головой, облизнув пальцы свободной руки и обхватив оба члена сразу, сжав их и сбирая пальцами выступившие вязкие капли. Накахара прищуренно смотрит вниз, кусая губу — если бы хотел, мог бы и сбросить несильную хватку, просто потому что Дазай по сравнению с ним слабак, но он не хочет. Осаму вытянулся со временем, да, но он такой же длинноногий и худой — впалый живот втянулся ещё больше, когда вор вздрогнул, вводя в себя смазанные и пахнущие кокосом пальцы. Это нехило возбуждает. Член уже, блядство, ноет, и лёгкие прикосновения другого члена к нему не удовлетворяют, а Осаму всё тянет. Эта паскуда ведь нарочно это делает. Накахара смотрит затуманенным взглядом в лицо сверху: то, как сведены брови, покусываются губы и вздрагивают ресницы крепко зажмуренных глаз, сводит к херам с ума. Эти пятна от поцелуев и укусов темнеют на белой коже, в лунном свете блестит пот на лице, виден каждый напряжённый мускул. Кажется, Дазай увлёкся — детектив дёрнул руками, что-то невнятно прошипев, и Осаму глянул на него сверху вниз, попытавшись криво улыбнуться, но раскрыв рот в стоне от собственных длинных пальцев внутри. Обойдёшься. Чуя сбросил его хватку, схватив за бёдра одной рукой и сжав пальцы, дёрнул на себя, прижимая членом к своему животу, и второй рукой обхватил свой член, ткнув головкой в растянутое кольцо мышц, не особо церемонясь и протолкнувшись, запрокинув голову. Осаму что-то проскулил, прервавшись на полуслове и ахнув, двинув бёдрами и медленно насаживаясь полностью — мягкие стенки обволакивали ствол, казалось, даже выступившие вены пульсировали. Хорошо, что Дазай не требует плату, как подобает всей лёгкой кавалерии под стать ему. Осаму сгорбился, упираясь в плечи ладонями и рвано двигаясь, царапая ногтями кожу на плечах и шее, порой дёргая за рыжие пряди волос. Чуя держит за талию одной рукой, второй царапнув спину между лопатками и прижимая к себе, целуя выступившие из-под спавших бинтов места на груди, кусая один из затвердевших горошин сосков и слушая сорвавшийся вскрик — соски чувствительны. Чуя с талии убирает руку, скользнув по влажному животу и сжимая член вора — с губ сверху сорвался полувздох-полустон. Дазай обхватил руками за шею, ссутулившись и прижимаясь лбом в плечо, двинув бёдрами и кончая детективу в руку, прокусив до крови губу. Чуя горячо выдохнул куда-то в шею, гортанно рыча и прикусывая кожу. В комнате темно, свет только из окна позади. И жарко. Очень. Они не двигались, сидя так несколько минут. Дазай лениво и смазанно целует плечо, шею, тяжело поднимается до скулы, смотрит в глаза и медленно встаёт, путаясь в собственных брюках на полу и ковыляя в душевую комнату. Накахаре тоже бы надо, он не принимал душ с позавчера, но лёгкая кавалерия вперёд. Их отношения были крайне странными, но обоих всё устраивало. Когда-то, в шестнадцать лет, они дали друг другу обещания: защищать друг друга, что бы ни случилось, а обещание априори подразумевало быть рядом. Не сказать, что «рядом» — это быть тем, кто убегает, и тем, кто ловит, но каждый раз кошка убирала когти, а крыса не кусалась. Да уж, лучшим словом Осаму не опишешь. — Останешься? — Чуя проходит мимо вышедшего из душевой вора с полотенцем на голове, и тот кивает. — Убери с подоконника свою палку с камнем. Увидят же. — И что? Пусть завидуют, — Дазай прошлёпал мокрыми ногами по ковру куда-то на кухню. Вырезка остыла, но ему не привыкать доедать холодное. — Ты идиот? — голос из-за двери уже приглушённый, но всё же слышим. — Тебя загребут в моём доме — сядем вместе. Но Дазай в ответ только засмеялся, отпивая из бутылки семьдесят четвёртого — или о каком там годе Накахара говорил? — оставшееся вино. Для него тюрьма не угроза. — Зато вместе!