Underground on you.

вздох. топот ног и отточенные до идеала движения. беззвучный шёпот и бледно-розовые приоткрывающие губы, повторящие из раза в раз одну и ту же партию, криво вычерченную на смятых листах бумаги в помойном ведре их маленькой студии в подвале давно заброшенного дома. тяжёлый воздух раскален до предела, каждая молекула ощущается видимой, её хочется коснуться и сжать в руках, чтобы получить очередной разряд тока по голубым линиям вен вдоль напряжённых от нервов рук. не дышать равно смерти, но сделать отчаянный вздох, вдыхая спертый воздух с примесью оседающего в лёгких запаха потных тел и дешёвого алкоголя, равносильно попытке суицида. не победить прямо сейчас, когда за стеной оглушающе ревёт толпа озверевших зрителей—не сделать вдох полной грудью и расслабленно выдохнуть, ощущая себя за границей опасности, не на грани тревожности, потому что так привычно, потому что это словно очередная негласная истина, прописанная в их потрепанном кодексе улиц. потому что дыхание спирает напрочь: даже заметить сложно, как грудь замирает в одном положении, боясь сорваться с позиции «ноль», ведь в танце, где ведущую роль отдают липкому страху за собственную жизнь, не успеваешь уследить, как отчаяние мерзким холодком бежит вдоль позвонков и зарывается холодными пальцами в загривок взмокших от пота волос. снова вздох. гулко бьющееся сердце где-то в самой глотке и трясущиеся худые пальцы, сильно сжимающие в ладони микрофон, оставляя на ладони ярко горящий отпечаток кнопки «on/off». Всё происходящее в стенах захороненного под грудой обломков давно закрывшегося клуба похоже на это—одно неверное действие, и рука не дрогнет в переключении позиций: твоя жизнь сменяется с слепяще-зеленого on на огненно-красное—подобное струящейся по линии челюсти дорожке крови, выбитой изо рта последним вздохом и чьей-то тяжёлой, оплетенной холодным металлом рукой—off. всё кругом не имеет смысла: ни поддерживающие хлопки по спине с холодным и стальным безразличием на дне пустых глаз—порой ему кажется, что это давно опустевшие глазницы с замершей и густой темнотой внутри, потому что во взгляде не может быть оглушающего, словно чем-то тяжёлым по голове, мрака—ни громкий голос очередного мс, подобранного оборванца с улицы в надежде, что хотя бы он не будет убит к следующей неделе за потасовку голосов и пристрастие к одурманивающим зелёным в кармане; ни стойкий запах затхлой безнадёжности и окутывающего помещение ужаса, потому что здесь ты не принадлежишь сам себе—здесь ты принадлежишь только витиеватым переулкам улиц. они не дети звёзд или тёмного небосклона, они не целованы мягкими лучами солнца и не вознаграждены благосклонным отношением от самой судьбы. они дети грязных улиц, в которых правит жестокость и беспредел, в которых не вернуться домой—стало давным давно привычным, потому что здесь никто не знает слова «сострадание». здесь никому не известна другая сторона жизни, скрывающая слепящий свет роскоши и беззаботности, им лишь с детства дают понять, что каждый из них—чернь, ненужный отброс, в чью сторону не жалко бросить очередное оскорбление, с чьего тела не смыть всю эту грязь нещадного мира, нагло проводящего между людьми параллель. они не знают, какого это быть не такими: не чувствовать угнетение и страх, не считать на пальцах надежды остаться в живых, не сдерживать слезы, когда на твоих глазах в очередной раз кого-то настигает расплата за проигрыш. они жестоки, они дети улиц, они просто неудачное стечение обстоятельств, они оставленные где-то в затхлом районе догнивать. шаг, ещё один, вперёд туда, к самому свету. он чувствует, как чужая ладонь неуверенно касается его локтя и чертит пальцами вдоль предплечья. страх: каждый из них ощущает, как страх пробирается под кожу маленькими пауками, вплетая нити паутин в каждый сантиметр тела. чан покачивает головой и ерошит курчавые волосы, и в этом всем джисон видит смутно знакомое волнение. впервые становится не по себе: почему-то именно сейчас кажется, что от этого выступления зависит все—все, что они поставили на кон, а жизни в наше время слишком ценны, чтобы от них отказываться. —мне страшно,—роняет тихо, словно очередное приветствие срывается с губ, и чан как-то жалостливо улыбается, пока чанбин понятливо качает головой, стараясь собраться с мыслями. —испытывать страх—это нормально, джисон, —голос у бана необыкновенно успокаивающий и мелодичный, джисон сравнивает его с ласковым маминым, когда она в далёких отголосках детства пела ему колыбельные.—позволь страху завладеть каждой клеточкой твоего тела, позволь взять ему над собой власть, чтобы в один момент перевернуть все: сделай так, чтобы он помог тебе выжить. шум в ушах. он морщится, когда толпа снова воет, заполняя пустоту помещения отражающимися от стен громкими криками. уджин проникает в разум каждого находящегося здесь своим медовым голосом, прося делать ставки, и люди повинуются: складывают деньги на небольшой столик у сцены, получая в подарок сладкую улыбку кима, у которого давно вошло во вкус дурачить всех присутствующих. для многих это все не больше, чем развлечение, для них—жажда к существованию. уджин бросает последний взгляд на сцену, и в нем различаются едва видимое сожаление и растворяющиеся в черноте остатки надежды. алые губы слегка приоткрываются, и джисону удаётся уловить незаметные для чужих глаз движения. в его памяти все так и остается: судорожно шепчущий ким, трясущимися руками собирающий деньги в плотный мешок, и горящей строкой бегущие перед глазами единственно важные слова. выживите любой ценой. свет гаснет в считанные секунды, накрывая зал темнотой и пряча все оголенные, словно провода, страхи. чанбин шумно втягивает воздух, оттягивая ворот плотной футболки, и упирается взглядом в толпу, разом озарившеюся редкими лучами тусклых прожекторов. Что-то в эти секунды незаметно меняется: словно сброшены все заводские настройки—они сами решают, какими им быть. резко ворвавшийся в секундную тишину громкий бит проскальзывает внутрь, оплетая цепкими лианами сердце: пальцы покалывает от чувствующихся в воздухе адреналина и драйва—каждый из них в своей среде, в которой им нет равных. страх тонет под гнетом пылающей уверенности в ценности собственной жизни, в умении бороться за самого себя и под желанием показать, кто правит здесь всем. они короли этих улиц, спрятанные за плотной тканью масок и безразмерными худи. здесь стираются все личности, не остаётся людей—в этом месте их называют j.one, spearb и cb97. и именно здесь под подошвой истертых кед горят их мечты о невозможном. —признаю, это было весело,—джисон хрипло смеётся, падая на ободранный диван, и часто дышит после очередного выступления.—похожи ли мы на тех крутых звёзд, которых крутят по телеку? —только в твоих мечтах, парень,—чанбин устало откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза, погружаясь вновь в ту будоражущую кровь атмосферу. перед закрытыми веками пляшут разноцветные огни софитов и бесконечная череда лиц, с восхищением следящих за каждым их движением. чанбин чувствует себя на своём месте: в окружение таких же неудачных попыток, как он, с горящими страстью глазами и чем-то незримо мелькающим далеко на горизонте. дёшево обставленный клуб, небольшая сцена по центру и крики толпы—это его, что-то приевшееся и то, без чего не сделать спасительного вздоха. джисон мечтатель: грезит о большем и о чем-то великом, недостижимом. в свои семнадцать продолжает жить сказками, где непременно с бедными героями может произойти чудо, но чанбин в свои двадцать строго разделяет реальность с вымыслом. им никогда не выбраться из душных развалин и тёмных манящих переулков, слизывая капли крови с разбитых губ. чан уходит первым. не оборачивается и не бросает краткое «пока» на прощание: лишь молча скрывается во мраке ночи, оставляя их вдвоём тонуть в неизвестности завтрашнего дня. джисон рядом кутается в грубую ткань старой джинсовки и провожает взглядом удаляющуюся спину старшего в надежде, что тот остановится, тяжело вздохнув, и бросит хотя бы жалкий прощальный взгляд, но хан только разочарованно выдыхает, потому что бан по-другому не умеет. не считает нужным и ценным все эти безнадежные привязанности, от которых будет только хуже, ведь люди не вечны, и каждый в один момент исчезает. чан не рассказывает, но его глаза говорят чересчур много, и их правда слишком громкая для них. джисон уходит вторым: шмыгает покрасневшими носом и как-то по-детски солнечно улыбается, прячась в чужих тёплых объятиях. чанбин чувствует себя на краю: с ханом все на грани—вот-вот, и он определённо точно сорвётся вниз без шанса на спасение. у джисона лопатки выпирают из под тонкой ткани футболки, и ребра пересчитать пальцами можно, выстраивая мелодичные композиции подушечками пальцев. он еще мальчишка совсем: чувствительный и ранимый, таким становиться бы звездами театров или знаменитыми художниками, рисующими жизнь яркими красками, а не утопать в ее безразличности с головой. и чанбин жалеет. сотни, тысячи и миллионы раз слезно просит прощения, кидаясь в ноги маленькому мальчишке, который только ласково прижмется и скажет, что ни чьей вины в этом нет. чанбин жалеет, что джисон не видит всей правды, спрятанной за сожалеющими улыбками и ничего не значащими словами поддержки. —тебе бы на сцене выступать, а не в подпольных клубах,—темный силуэт джисона все еще маячит перед глазами, мелькая в свете тусклых фонарей, и чанбин выдыхает облако пара, слушая затянувшуюся тишину. незнакомец тихо хмыкает, когда со прислоняется к обшарпанной стенке, и ведет взглядом по еле проступающим в темноте чертам лица. вблизи еще красивее, еще больше сумасводящий, еще притягательнее: блондин подается вперед, втягивая носом запах осенней свежести и невыветрившегося адреналина. —кто такой? впервый раз тебя вижу,—чанбину даже оборачиваться не надо, чтобы чувствовать чужое замешательство и неловкость, связывающие незнакомцу руки. блондин судорожно выдыхает, пряча покрасневшее лицо в вороте теплой куртки, и бросает косые взгляды на расслабленного со. —я феликс, переехал в ваш район пару дней назад,—чанбин цокает, провожая взглядом меркнущий свет в окнах напротив, и поворачивается к замершему у стены парню. феликс переминается с ноги на ногу и прячет замерзшие руки в карманы, устремляя прямой взгляд прямо на со.—ты и твои друзья правда крутые, просто хотел сказать тебе это лично. —феликс,—смакует ранее не слышанное имя на языке, растягивая гласные, и делает пару шагов навстречу нервничающему ли. сухие листья хрустят под ботинками, оглушая обоих своей мелодией, и феликс жмурится, когда звуки вновь затихают.—проваливай отсюда, пока не поздно, ты не знаешь, куда влез. ты мне понравился, поэтому я тебя предупреждаю: лучше тебе здесь больше не появляться. проезжающая мимо машина оглушающе сигналит, и из нее раздается громкий смех, проникающий в голову неприятной болью, отдающей в висках. феликс растерянно хлопает ресницами и поджимает губы, провожая взглядом сгорбленную спину чанбина. стоит прикрыть глаза, и вновь мелькают картины с со в главной роли. громкий бит ползет по залу, словно ядовитая змея, и отравляет ядом душу каждого, заставляя повиноваться искусным кукольникам на сцене, от которых не в силах оторвать взгляд, завороженно следя за горящими страстью глазами, направленными прямо в зал. феликс все еще отчетливо помнит это пламя в чужих зрачках, вздымающуюся грудь под мокрой от пота футболкой и наслаждение. чанбин наслаждался, и это то, что зацепило. то, что невидимыми нитями привязало ли к равнодушному со, исчезающему в дымке тумана очередным осенним вечером.

***

ему было семь, когда папа впервые привел в дом незнакомую женщину, назвав ее новой мамой. ему было семь, когда он впервые так отчаянно рассмеялся прямо в лицо отцу, срывая хранившиеся на лице маски со дня похорон. ему было семь, когда будучи запертым в собственной комнате, он нашел то, что спасет его мир от краха. старые пустые альбомы и пачка еще не до конца высохших красок, оставленных матерью в качестве памяти. джисон помнит, как все начиналось. как дрожали руки, стоило пальцам коснуться тонкой кисти и попытаться сделать хотя бы какой-то штрих на белом листе бумаги. как кривые линии не хотели складываться в единый рисунок, смываемый маленькими капельками слез под разочарованные вздохи. как, прикусив кончик языка от усердия, он старался выводить чужие, еще не стертые временем черты лица и мягкую улыбку, сквозящую уверенностью в силах и упорстве сына. джисон помнит, как счастливо улыбался собственному отражению, когда на альбомном листе впервые вышел чужой портрет, в точности и в мелких деталях передающий женскую красоту. он, словно искусный мастер, стирал бесцветный фон, заполняя его яркими красками и живой душой, стремящейся к светлому будущему. джисон и правда мечтатель: живет сказочными грезами о замечательной жизни где-нибудь в тихом городке парижа, где он будет делить маленький домик у края леса с нежно влюбленным в него идеалом и рисовать волшебством живущие настоящей жизнью картины. джисону пятнадцать, когда все его мечты разбиваются о надгробную плиту с рельефно выведенным именем отца и хладнокровность мачехи, нагло смеющейся на все слова хана. ему пятнадцать, когда он оказывается на отшибе собственной жизни, скованный по рукам и ногам чужими запретами. ему пятнадцать, когда он со слезами на глазах кричит ухмыляющийся женщине не сжигать его надежды о лучшей жизни, но альбомы и краски запахом гари забиваются в ноздри и мягким пеплом растворяются в воздухе, как и все его возможности выбраться из неблагополучных обстоятельств. джисону пятнадцать, когда в приоткрытое окно его маленькой спальни прокрадываются два парня и просят молчать, пока на улице не стихают громкие голоса. ему пятнадцать, когда бан чан и со чанбин переворачивают весь его мир с ног на голову, провожая до дверей оборудованной лично ими маленькой студии и открывая нечто новое, что-то еще незнакомое и такое трепетное для сердца хана—дружбу. ему семнадцать, когда осенний ветер путается в волосах, а серые дома проносятся мимо, разливаясь перед глазами незаметным пятном. джисон посильнее отталкивается ногой, и скейт шумно катится вдоль дороги, единожды останавливаясь у рекламного банера с очередным набором в художественную академию. хан громко хмыкает, рассматривая аккуратно выведенные буквы, и отворачивается, чтобы продолжить путь к нужному месту. листва на деревьях вновь играет шумную мелодию, овеянную тоской и легкой грустью по несбыточному, когда джисон останавливается напротив серой стены, в некоторых местах покрытой плющом. сумка с балончиками громко приземляется на сырой асфальт, и хан придирчиво осматривает содержимое, стараясь выбрать нужный цвет для рисунка. родные уху звуки расслабляют, и джисон аккуратно ведет рукой, вырисовывая извилистые линии вдоль огромного холста, чтобы красиво, чтобы запоминающеся, чтобы хотя бы на жалкие мгновения почувствовать себя великим художником, дарящим людям счастье своими творениями. краска ровным слоем ложится на шершавую стену, и хан щурится, стараясь подметить недостающие в его работе детали. —недостаточно ярко, добавь цвета,—баллончик выскальзывает из рук и с громким стуком приземляется на асфальт, когда за спиной раздается незнакомый мелодичный голос, который строго критикует выведенные на стене пейзажи. джисон крупно вздрагивает и путается в ногах, норовясь соскользнуть с парапета, но теплые руки несильно сдавливают тонкую талию, кольцом обвивая хрупкое тело. пробивает на дрожь, когда спина соприкасается с чужой крепкой и часто вздымающейся грудью. незнакомец горячо выдыхает куда-то в шею, мурашками оставаясь на коже, и тихо смеется в джисонову макушку.—ты напугал меня, с тобой все в порядке? все, что он чувствует,—колкое смущение, электрическими зарядами пробегающее под кожей. незнакомец размеренно дышит, теплым дыханием согревая оголенные участки, и не нарушает тишину, сладкой негой накрывающую их обоих: впервые с джисоном происходит нечто совершенно комфортное, впервые молчание не хочется убить резким выстрелом. хочется растянуть его на мгновения подольше, греясь в уютных объятиях и вдыхая полной грудью свежий воздух вперемешку с терпким одеколоном. —слишком резко,—голос хрипит после очередного выступления, и хан морщится от режущего слух звука. незнакомый парень нехотя расцепляет руки на чужой талии и прячет их в карманы пальто, пока джисон пытается скрыть разочарованный вздох, сорвавшийся с губ, за неловким покашливанием, потому что без уютного тепла не так комфортно, не так по-особенному хорошо.—ты меня напугал. —прости-прости, просто хотел помочь,—брюнет мягко улыбается, отчего его глаза превращаются в полумесяцы, и хан теряется. приоткрывает рот, выпуская облачко пара, и судорожно выдыхает, не в силах произнести хотя бы что-то в ответ. до одури красиво, до дрожи в пальцах мягко и нежно, до сбивчивого дыхания эстетично и сердцедробительно. у художников разные идеалы, и джисон свой, кажется, нашел.—я ли минхо, а ты неплохо рисуешь. уличный художник? —нет, я не...я не художник,—баллончики звонко гремят в тяжелой сумке, когда джисон резким движением закидывает ее на плечо и бросает последний взгляд на плавные линии. минхо мягко смеется, словно звонкий перезвон колокольчиков солнечным летним утром, когда вдыхаешь запах цветов и сгораешь под теплыми лучами жаркого солнца. потому что ли такой: сжигающий тебя без остатка, и хан на доли секунд думает, что совсем не против пылать в чужих руках и рассыпаться мелким пеплом сквозь тонкие пальцы.—спасибо за комплимент, но мне нужно идти. —стой, может, скажешь хотя бы свое имя? я в этом районе недавно и совсем никого не знаю,—минхо сжато улыбается, пряча покрасневший нос в мягком ворсе теплого шарфа, и проникает взглядом теплых, словно сладкое любимое какао джисона, глаз куда-то глубоко внутрь, зарождая еще незнакомые для хана чувства. —джисон. я хан джисон, а ты очень красивый. минхо тихо смеётся вслед убегающему хану, прячущему покрасневшие от смущения щеки в вороте куртки, и фотографирует на телефон буйство красок на стене, чтобы немедля отослать фото по почте. мечты всегда созданы для того, чтобы осуществиться, просто нужно подождать.

***

—как нашел меня?—Чанбин гремит оборудованием и даже не поднимает головы, когда феликс замирает у входа и от волнения теребит подол рубашки.—не припоминаю, чтобы давал тебе свой адрес. —на вчерашнем выступлении увидел у тебя тату, много тату. решил испытать удачу и поискать тебя здесь,—напряжение в воздухе ощущается каждой клеточкой тела. феликс нервно прикусывает губу до крови, слизывая алые капли кончиком языка, и слишком поздно замечает пристальный взгляд старшего на себя. чёрные зрачки чанбина не движутся: смотрят лишь на приоткрытые губы ли и стараются уловить каждое их движение, поймать каждый вздох. —ты следил за мной,—чанбин выдыхает, переводя взгляд выше и упираясь в расширенные от шока глаза младшего, который тушуется и опускает голову вниз, стараясь спрятаться от столь пронзительного внимания со.—я же говорил тебе по-хорошему, что тебе не стоит даже лезть во все это, что не стоит лезть ко мне. я не тот, кто может стать твоим другом, феликс ли. —я просто,—феликс запинается, смаргивая маленькие капельки, скопившиеся в уголках глаз, и замолкает на несколько минут, вслушиваясь в шум кипящей работы и звон игл.—просто хотел спросить, когда вы снова выступаете? —послушай,—со отставляет в сторону баночки с красками и упирается ладонями в холодящую кожу металлическую поверхность стола. феликс, затаив дыхание, мысленно считает про себя секунды и водит взглядом по разрисованным рукам страшего, подмечая рельефность и красоту чужого тела. чанбин устало вздыхает и прячет взгляд за спадающей на глаза челкой, чтобы лишний раз не видеть печальный взгляд младшего и мокрые от слез щеки.—я не знаю, что ты придумал в своей голове, но это все глупости. мы всего лишь пару раз пересекались после выступлений, хотя я сказал тебе больше не приходить, и все, феликс. расценивай это как грубость или как заботу о тебе же, мне плевать, но я не собираюсь с тобой связываться, слышишь? ты не знаешь, сколько людей здесь теряют самих себя, связывая себя с кем-то таким понятием, как дружба. я андеграундный рэпер, каждый раз подвергающий свою жизнь опасности, потому что после очередного выступления могу не вернуться домой лишь потому, что чья-то зависть превосходит цену на мое существование. и пока ты рядом со мной, ты тоже под угрозой. твое задыхающееся тело в какой-нибудь подворотне—не то, о чем я мечтаю, слышишь? —а о чем ты мечтаешь, со чанбин?—на одном дыхании дрожащим голосом. чанбин дергается, как от звонкой пощечины, слыша, как феликс старательно пытается не заплакать, не перед ним. хочет казаться сильным и не задетым, потому что должен показать, что ему не страшно. —уходи, феликс, ты мешаешь мне работать,—безразлично бросает, отворачиваясь к полкам с оборудованием и прикрывая глаза, вслушиваясь в тихое дыхание и шум дождя за окном. младший обрывисто выдыхает и громко хлопает входной дверью, задевая плечом удивленного хана. —что за парнишка? кажется, я видел его на батлах,—джисон, как мокрый котенок, трясет волосами, пытаясь избавиться от влаги, и неловко улыбается, когда со с тяжелым вздохом достает из шкафчика полотенце, чтобы помочь младшему высушиться.—выглядел расстроенным, неужели ты его чем-то обидел? —он просто не понимает, что есть вещи, в которые ему не следует совать нос,—со ерошит чужие мягкие волосы, в последний раз проходясь по ним полотенцем, и складывает руки на груди, упираясь взглядом в пытающегося снять с себя куртку хана. —мне кажется, ты просто ему нравишься,—хан солнечно улыбается и запрыгивает на стоящее у рабочего стола кресло, раскручиваясь в нем. чанбин плечом упирается в стену и наблюдает за резвящимся младшим, не понимая причин такого хорошего настроения.—он тоже тебе нравится? —нет, джисон, мне нравится не он,—джисон громко хмыкает, отвлекаясь на звук пришедшего сообщения, и не замечает, как со понуро опускает плечи и прячет разочарованный взгляд за челкой, когда младший радостно кричит о том, что минхо-хен зовет его на встречу.

***

они сближаются слишком быстро. просто в один момент джисон находит себя сидящим на одной из лавочек в пустом парке и слушающим мелодичный голос минхо, который рассказывает о той, другой жизни, спрятанной от посторонних глаз. он, словно маленький ребенок, внимает каждому слову старшего, что, будто опытный сказочник, погружает хана в чудесный и неизвестный ему мир, открывая разные стороны прекрасного и еще неизведанного младшим. минхо как-то слишком неожиданно врывается в жизнь джисона, переворачивая все с ног на голову, и становится ее центром, вокруг которого крутится остальное. разрушает все выстроенные ханом представления о мире и показывает нечто особенное, пуская свои корни где-то глубоко внутри, в самой душе младшего, оплетая чужое хрупкое и детское сердце. они говорят о разном, разглядывая ночной небосклон с его миллионами ярких светил, скаладывающихся в путанные созвездия, имена которых знает ли и старается рассказать джисону о каждом, наблюдая за отражающимся светом в темных глазах хана. указывает на еле виднеющийся млечный путь, ловя восторженные вздохи и детский интерес, пока сам различает неизмеримое пространство вселенной в чужом взгляде. они делят бутылку пива на двоих спустя две недели, прячась в тени высокого дерева и считая количество горящих окон, не решаясь сказать, что мечтают приравнять это число к количеству надежд на нечто особенное между ними. на телефоне какая-то старая песня, одна из любимых минхо, и джисон внимательно вслушивается в хриплый голос исполнителя, стараясь расслышать в нем нечто большее, что-то, что даст ему в полной мере раскрыть рядом сидящего старшего, который всегда только загадочно улыбается и разжигает мечты в хане. —видишь ту звезду?—минхо указывает пальцем на небо и внимательно следит за рассеянным взглядом джисона, который щурится, лишь бы увидеть то, о чем говорят.—когда мы только познакомились, она была совсем тусклой. каждый день я наблюдал за ней, за ее светом, становившимся все ярче и ярче. знаешь, кого она мне напоминает? джисон качает головой и переводит взгляд на мягкий плед, принесенный минхо из дома. по телу неизвестно от чего разливается тепло, и он не может сдержать улыбку, чувствуя, как ли едва касается пальцами его ладони, выводя известные только ему узоры. хан, может, совсем не знает, как это все называется, чему поддаются все эти чувства, но понимает, что со старшим до одури комфортно, и он ни на что это не променяет. —на тебя, она похожа на тебя,—выдыхает минхо тихо, но джисона будто оглушает. он поднимает взгляд от земли и зачарованно смотрит на раслабленного минхо, который ласково улыбается и нежно касается пальцами другой руки мягкой щеки.—ты ведь мечтаешь стать художником, я прав? я не слепой, я вижу, как загораются твои глаза, когда я говорю об искусстве. когда я впервые тебя встретил, то увидел лишь сломанные мечты и безнадежность с отчаянием, скрытую за плотной тканью черной маски и уверенностью в том, что тебе нравится та жизнь, которой ты живешь, но это не так, джисон. хочется смеяться оглушающе, почти на грани истерики, потому что когда острыми иглами правды вспарывают швы неумело зашитых фальшивыми улыбками и лживыми фразами воспоминаний прошлого, слишком больно. джисон впивается ногтями в мягкую кожу ладони, оставляя краснеющие рубцы, и прикусывает губу, стараясь сдержать срывающиеся всхлипы. тепло и терпкий запах цитрусов накрывает мягким покрывалом с головой, пряча от внешнего мира и болезненных ран. минхо аккуратно обнимает и упирается подбородком в макушку младшего, чувствуя, как дрожат чужие плечи от плача. —андеграунд, рэп и ставки на собственную жизнь—все это не твое, джисон. ты потушил свои горящие мечты иллюзией о новых, но иногда гореть не страшно. иногда нужно гореть ярким пламенем, чтобы тебя успели спасти,—минхо оставляет мягкий поцелуй путаться во взъерошенных волосах и сильнее прижимает обмякшее от ласки тело к себе, поглаживая ладонями чужую спину.—ты позволишь мне тебя спасти, хан джисон? —а как же чанбин и чан? я буду эгоистом, если брошу их, хен,—хан тихо шепчет, касаясь губами оголенных участков кожи, и старается гнать из головы ненужные образы. —стремление позаботиться в первую очередь о себе—это не эгоизм, джисон. если ты будешь думать только о других, жертвуя собой и своими мечтами, от тебя ничего не останется, понимаешь? пустоты внутри и сожаления не будет, если ты дашь жить собственным желаниям, если ты наконец сможешь найти общий язык с самим собой и позаботишься о самом себе. джисону слишком сильно хочется заполнить пустоту внутри и протянуть руки к сладко улыбающемуся ли минхо, потому что гореть впервые не страшно.

***

—я собираюсь уйти,—громко и наотмашь, выбивая воздух из легких. чан вздрагивает и оборачивается на замершего в дверях хана.—я не хочу больше называть себя j.one, я хочу быть хан джисоном. —это минхо тебя убедил?—хрипло отзывается бан, поправляя съехавшую бини, и нервно стучит пальцами по подлокотнику кресла. джисон раздосадованно выдыхает, понимая, что его здесь никто не поймет, не в этот раз. —минхо ни в чем меня не убеждал, он просто дал мне понять, что я могу жить тем, о чем так давно мечтал. —ты можешь пытаться сколько угодно сбежать, джисон, но улицы никогда тебя не отпустят,—чан выпускает дым в распахнутое окно и не сводит пристального взгляда с усмехающегося хана.—твои мечты и любовь—глупости, брось это, у тебя есть рэп и мы с чанбином. —знаешь, я поначалу даже думал остаться здесь ради вас, потому что мы вместе пережили столько дерьма рука об руку, придерживая друг друга и не давая упасть, но сейчас я понимаю, что сделал правильный выбор,—старший давится едким дымом и удостаивается только полным сожаления взглядом джисона, которому и правда жалко оставлять здесь всю свою жизнь.—вы с чанбином стали моим спасением когда-то, и я никогда не говорил вам за это спасибо: за то, что вы позволили мне на мгновения почувствовать дух улиц и мощь рэпа; за то, что всегда оставались моей опорой и поддержкой, не давая сломаться в особенно тяжелые моменты. я правда благодарен за эти два года, чан-хен, но мы не можем вечно жить одним и тем же, понимаешь? ты застрял в своих сожалениях и ненависти к самому себе, поэтому тебе так сложно отпускать нас, но я больше не могу оставаться. тебе не понять, потому что ты никогда не любил, а я смог. ядовитый дым полностью заполняет давно отравленные легкие и вместе с остро колющими воспоминаниями обволакивают комнату, белым туманом нависая под потоком. чан разбито улыбается и вместе с остатками последних надежд выдыхает тихое «ты прав, не любил». джисон колеблется, подавляя внутри желание зарыться пальцами в спутанные волосы старшего и прижать к себе, защищая от темноты, постоянно следующей за ним по пятам и дышащей холодным дыханием в шею, но все, что он делает, это уходит. не бросает легкое «пока» на прощание и не оставляет последний взгляд, ожогами остающийся на коже. просто скрывается во мраке улиц, как это всегда делал чан, потому что привязываться к кому-то слишком больно, как и нарушать это правило каждый чертов раз. цепляться за воспоминания, оставленные пылиться в старой коробке с яркой надписью «не трогать» , до смешного жалко и нелепо. чан старался всегда сбегать от преследующих его отрывков прошлого, которое он жаждал стереть со всех пленок, возрождающихся, словно феникс из пепла, каждый раз в голове, с новой силой больно ударяя по остаткам еще не умершего в крисе. пытаться убежать бесполезно: в итоге ты только сам загоняешь себя в тупик из собственных страхов и сожалений, больше не имея права скрыться. в прятки с прошлым вечно играть невозможно, и чан полностью это осознает, когда слова джисона ударяют по самому больному в жизни бана. любовь слишком часто лишает тебя всего, и крис лжет всем кругом и самому себе. потому что любил он слишком ярко и сильно, словно вихрь разрушая все на своем пути, разрушая его. чан правда пытался сбежать, но в итоге всегда оказывался на одном и том же месте: в душном спортзале с липким от пролитого пунша стаканом в руке и старомодном костюме вампира на хэллоуин. именно тогда начался отсчёт до полного крушения, до момента, когда чан задохнется от собственных мыслей и преследующих его погасших карих глаз, заполненных непроглядной темнотой и щенячей преданностью вперемешку с рушащимися прямо в его руках надеждами. чонину было пятнадцать, когда чан утопил его в собственном эгоизме и стремлении быть, как все. чонину было пятнадцать, когда чан разрушил его своими руками. наверное, все начиналось как-то до банальности просто. школьная вечеринка, нелепые танцы под незнакомую музыку и первые неловкие взгляды, случайно брошенные, но такие правильные в тот единственно важный между ними обоими момент. чан ясно помнит робкие шаги чонина ему навстречу, пролитый на костюм пунш и сбивчивые извинения, словно они в какой-то романтической комедии, где героям было суждено встретиться и прожить свое счастливо и надолго. ян думал, что их «хорошо» будет длиться всегда, пока бан собственоручно на пути сметал подростковые мечты. горящие любовью глаза, мягкие прикосновения и сладкой негой накрывающая с головой нежность, сквозящая в каждом действии. чонин был самой настоящей зависимостью: от него вело, кружило голову и хотелось растворяться в нем с каждым днем все больше и больше, забывая себя. ян был поглощающей бездной, и чан прыгнул туда, не раздумывая, потому что любовь проникала под кожу и толкала на необдуманное, на рискованное, после чего назад, к самому себе, уже не вернуться. —мы сумасшедшие, да?—бросает однажды чонин, сидя на капоте чужой старой машины и пальцами выводя в воздухе созвездия, пока чан копошится сзади и пытается найти теплый плед, чтобы согреть младшего.—я читал про любовь, она не такая. она нежная и мягкая, словно сахарная вата, вязнущая меж пальцев, ласковая и окрыляющая, ей хочется дышать, как у берега моря, втягивая соленый воздух полной грудью. мы же с тобой захлебываемся, хен, словно попав в это самое море в шторм и не имея шанса на спасение. между нами сумасшествие, а не любовь. —у каждого своя любовь, лисенок, не приравнивай ее к чужой,—чан мягко улыбается и заправляет чонину лезущие в глаза пряди за уши, после кутая в теплый плед обоих.—может, наша и похожа на штормовой прибой, но она прекрасна во всех своих проявлениях, и если бы мне дали выбор, я бы вновь и вновь приходил к тебе, лишь бы ощутить бушующие волны, накрывающие с головой. и бушующие волны кроют без шанса на спасение: чонин только бросает жалобный взгляд и идет ко дну, потому что чан—трус и слабак, сбегающий от последствий. яну пятнадцать, когда он сквозь слезы бросает, что они расстаются, потому что терпеть невыносимо, потому что он тоже человек с живыми чувствами, и тонуть с головой в чужой грубости надоело. чонину пятнадцать, когда чан от злости и отчаяния затаскивает младшего на переднее сидение машины и вдавливает педаль газа, стремительно мчась по пустой трассе под градусом сорок. ян бьется в истерике, умоляя остановиться и поговорить, но стрелка на спидометре только делает новое движение, оповещая о прибавленной скорости. чонин был прав: между ними сумасшествие, и чан в нем растворяется, позволяет заполнить разум. чонину пятнадцать, когда яркий свет фар бьет в глаза, а машина на встречной полосе не успевает свернуть, врезаясь в сторону пасажирского сидения. чонину пятнадцать, когда он лишается всего, а чан навсегда исчезает из его жизни, скрываясь от преследующего прошлого в пыльной и темной комнате. чонину пятнадцать, когда шторм топит города.

***

очередной удар в голову: чанбин пошатывается, сплевывая вязкую кровь, и старается держаться ровно. парень напротив едко усмехается и заносит руку, целясь в солнечное сплетение, но со уворачивается, ударяя куда-то наугад, лишь бы повалить противника на землю, лишь бы защитить. драки не для чанбина, он о них ничего не знает, да и драться не умеет, но продолжает яростно наносить удары лежащему на земле парню, который посмел тронуть маленькую ценность, прячущуюся в тени клуба и кусающую губы до крови от нервов. —сколько раз мне еще нужно повторить, что таким, как ты, здесь не место, чтобы до тебя дошло?—феликс жмурится и старается не расплакаться позорно прямо перед чанбином, который рычит от злости и вжимает трясущегося ли в бетонную стену, сжимая тонкие запястия.—это улицы, феликс, жестокие и причиняющие вред, они никого не щадят. если бы меня не было рядом, ты бы не вернулся домой живым, понимаешь это или нет? со шумно втягивает воздух, злясь и раздражаясь, и прикрывает глаза, когда феликс дрожащими пальцами касается чужого виска и стирает тянущуюся вдоль лица струйку крови. мягко, слегка надавливая на кожу, оставляя свои отпечатки, чтобы потом вести вниз, очерчивая тонкие губы и замирая ладонью на впалой щеке. —а мне не нужна пощада, мне нужен ты,—выдыхает, теплым дыханием зарываясь в мокрые волосы со, упирающегося лбом в чужое острое плечо.—я знаю, что тебе нравится, джисон, но я готов быть с тобой всегда, слышишь? мне не страшно, чанбин, пока ты рядом, пока ты продолжаешь меня защищать от всего. не пытайся сбегать в своим мысли и страхи, не отталкивай меня лишь потому, что думаешь, что рядом с тобой меня ничего не ждет, потому что я готов проходить через все трудности с тобой, даже если за это придется чем-то заплатить. людям нужны люди. —черт, вы в порядке?—тяжелая дверь с громким хлопком закрывается, когда чан оказывается на улице и громко матерится, натыкаясь на валяющегося без сознания парня. чанбин тихо смеется, вибрацией отдаваясь во всем теле феликса, и мягко касается губами оголенной шеи младшего, словно давая понять, что у них впереди слишком многое, через что они смогут переступить только вдвоем. громкая трель телефона перебивает возмущающегося чана, и он удивленно вскидывает брови, натыкаясь на незнакомый номер на экране. дрожащими пальцами нажимает на «ответить» и замирает, когда мужской голос по ту сторону телефона начинает говорить. —мистер бан? это доктор ким из больницы, где проходит интенсивный курс по возвращению зрения пациент ян. мистер бан, чонин хочет поговорить с вами.