touch me

Когда Вова доезжает до ближайшей гостиницы, время уже за полночь переваливает, он после долгой дороги себя чувствует полностью выжатым, хочется просто лечь куда-нибудь и глаза уставшие закрыть. Милая молодая девушка на ресепшене дремлет, но быстро натягивает дежурную улыбку при его появлении. Он говорит, что ему номер на ночь нужен, она отвечает, что только один остался, но Вове все равно уже совершенно, поэтому он торопится заселиться, чтобы не завалиться прямо здесь. Девушка протягивает ключи, Вова берет их, но она не отпускает почему-то и выражение лица внезапно из рабоче-дружелюбного становится каким-то виноватым очень. — Там парень на прошлой неделе вены вскрыл. После него никто ещё не жил. На коврике в ванной кровь осталась, отмыть не смогли. Если хотите, можете в другой гостинице переночевать, тут минут двадцать ехать. У Вовы по коже холодок пробегает неприятный, но ехать уже никуда не хочется, да и не верит он во всякую муть сверхъестественную, потому бояться нечего. Он благодарит ее за такую заботу и честность и ключи забирает. Когда он обшарпанную дверь этим самым ключом открывает и заходит туда, все же становится как-то жутко. Вот так же он, значит, входил, этот самый ключ в руках держал. Слева ванная — там его жизнь и закончилась. Вова туда не заходит, Вова встряхивает головой, пытаясь мысли ненужные отогнать и в слабом свете луны проходит к кровати. Ложится прямо в одежде, ожидая, что сразу же отключится, только сон не идёт. В голове мысли роятся. Лежал ли он здесь? Или сразу пошел дело свое делать? О чем думал? В комнате к тому же душно слишком, под одеялом тонким жарко, без одеяла неудобно. Вова ворочается долго, встает, окно открывает нараспашку, ложится. Душно все равно, только теперь ещё и шум с улицы отчётливее доносится: проезжают машины, заливисто лают собаки, кто-то смеется и кричит пьяно… Вова чувствует, что лицо и волосы влажными от пота становятся, неприятно. Встаёт и в ванную идёт нерешительно. Выключателем щелкает, тусклая лампочка загорается. Ванная маленькая совсем, душевая кабина, унитаз и раковина, почти все пространство между ними на полу коврик занимает, криво положенный. На него Вова не смотреть старается, но коврик светлый, и темное пятно неизбежно бросается в глаза — кажется, девушка соврала и избавиться от него не пытались даже. Он умывается ледяной водой, кран закрывает, не вытираясь, выходить собирается, но не сдерживается и смотрит вниз. Половину коврика залило. Мозг рисует обезличенное тело парня, бледного и уже холодного, скорчившегося в тесной комнате, и сердце щемит тоскливо. Он приседает и касается пальцами пятна осторожно. Ворсинки от крови слиплись и затвердели. Вова никогда не понимал, что в жизни должно произойти, чтобы закончить ее, особенно вот так, в ванной с плесенью на стенах и унитазом с ржавыми подтеками, в пыльном номере с тараканами, в дешёвой гостинице, находящейся будто бы на окраине мира. Вова не понимает и сейчас и вряд ли поймет когда-то. До дрожи жутко становится и параноидально ощущается затылком чей-то пристальный взгляд. Вова понимает, что взгляд не то, что можно физически ощущать, но его трясет от иррационального страха уже, он оборачивается резко, ожидая увидеть темноту дверного проема, но вскрикивает и на пол садится, болезненно ударяясь затылком о створку душевой кабины. Там, где он ожидал увидеть пустоту, стоит парень. Полупрозрачный и, кажется, немного светящийся, достаточно, чтобы выделяться в темноте, но недостаточно, чтобы хоть что-то вокруг освещать. Вова думает, что у него галлюцинации от недосыпания и стресса, а парень отшатывается испуганно от прямого взгляда на него, а не сквозь, но в себя приходит быстро, и во взгляде что-то похожее на надежду возникает. — А это я, — говорит грустно, и на коврик кивает. Вова думает, что галлюцинации не разговаривают и не могут быть настолько реалистично детализированными и, что уж там, красивыми. Встаёт медленно, ушибленный затылок потирает. Места мало совсем, поэтому лицом к лицу почти, если бы не разница в росте, на расстоянии чуть меньше вытянутой руки. И он ее протягивает — до галлюцинации не дотронешься точно. Парень от прикосновения уйти пытается и морщится, когда понимает, что не получится. Это никак не ощущается физически, но невыносимо унизительно, когда сквозь тебя проходят, будто и нет тебя вовсе. Он знает: сквозь него много раз проходили в тот день, разные люди, медики, полицейские, уборщица потом, которая пол вытерла, а коврик брезгливо оставила сушиться на раковине. Он все это время стоял, чувствуя, как отчаяние и сожаление с головой его захлёстывают. Кричал, но никто не слышал. Но рука неожиданно упирается в его грудь. Теплая, настоящая, на его холодной груди с навсегда застывшим внутри сердцем, теперь она заставляет вновь ощутить себя живым. Вова, поняв, что парень перед ним не иллюзия, порожденная его уставшим мозгом, руку убрать собирается, но парень вцепляется в нее ледяными пальцами и смотрит так умоляюще, будто разрыдается сейчас. И Вова не понимает, что делать. Только рефлекторно как-то тянет руку на себя, но не вырывает, доходит до ладони призрачной и пальцы сплетает. Парень благодарно обнимает его, такой безумно холодный в эту жаркую ночь Оказывается, что парня зовут Лёша. Оказывается, что он даже старше Вовы, хотя выглядит в лучшем случае, как ровесник. Оказывается, что неделю назад он потерял дом и семью, решившись наконец на двадцать восьмом году своей жизни признаться в том, что девушки его никогда не интересовали. Оказывается, что этот номер был его единственным приютом три дня, пока он не нашел в себе силы закончить все. — Знаешь, выход ведь есть всегда, но я понял это, когда все двери были уже закрыты. — Лёша осознал это в последние секунды своей жизни, когда крови было потеряно уже слишком много. Вова чувствует, что по щекам непрерывно текут слезы. В лице Лёши столько боли, сколько он за всю свою жизнь не видел, и он обнимает его, только бы хоть немного страдания облегчить. Он щеки его целует, и всего его внезапно исцеловать хочется, лишь бы дать такие необходимые ему сейчас прикосновения — единственное, что может снова дать ему почувствовать себя живым. А Вова — единственный, кажется, кто может дать ему это чувство, и он отчаянно хочет этого, потому что парень этот будто бы все самое лучшее в нем пробуждает и видом своим, и историей нестерпимо печальной. Вова ведь не плакал давно уже, а теперь вот не мог перестать. Лёша цепляется за него, чувствуя каждое прикосновение рук, губ, всего его, чувствуя совершенно особенно, как чистейший поток жизненной энергии, которой он себя лишил сам, и теперь вот так только мог почувствовать. Он слезы с щек Вовы стирает, надеясь, что ему не мерзко от этого холода, и тоже целует в них, чтобы все хорошее, что он чувствует сейчас, всю благодарность, которую словами никак не описать, передать Вове хотя бы немного. Потому что за это время он понял, что самый настоящий ад для самоубийц — не тот, что Данте придумал, а вот здесь прямо. Рыдать возле собственного тела, смотреть, как проносят его сквозь тебя, тащат прочь, и оставаться в полном одиночестве на растерзание запоздавшему сожалению. Лёша мог бы уйти, но идти было некуда. Вова кофту с него стаскивает, чтобы больше кожи открыть, чтобы прикосновения плотнее. Она на пол падает беззвучно и исчезает, а вовиному взору руки худые открываются с глубокими открытыми ранами на запястьях с кровью, застывшей в них. Касается губами каждого — Лёше не больно, нет, не физически, это просто уродливый трофей, напоминание о совершенной ошибке, и от этого боль пронзительнее физической. Вова ощущает его, как кого-то невероятно хрупкого, думает, что он и живым, со своим астеничным телосложением, таким казался бы. Но теперь, когда он полупрозрачный, он кажется совсем беззащитным, и Вова касается бережно настолько, насколько способен только, чувствуя, как сводящая с ума нежность распускается внутри. И из земного во всем этом только ноющий от возбуждения член, но Вова игнорирует упорно, пока не обнаруживает, случайно коснувшись локтем, аналогичную проблему у Лёши. Удивляется искренне, смотрит на него, ожидая словесного подтверждения того, что после смерти из человеческого у призраков все же остаётся возможность заниматься сексом или, по крайней мере, мастурбировать. Но парень извиняться начинает сконфуженно, отстраняется резко, садится, и кофта сама собой на нем материализуется. Вова боится, что он сейчас исчезнет, хватает чуть выше запястье, чтобы не за порез, страшно отчего-то все же боль причинить, обнимает и говорит, что все в порядке. Целует, кофту снимает, и она так же растворяется, едва коснувшись пола. Вова целует теперь уже в губы холодные и покусанные, видимо, перед смертью от боли. Но теперь Лёша живой ведь почти совсем. И что, что холодный? И что, что сквозь него кровать видно, на которой он лежит? Лёша и сам себя чувствует живым сейчас, даже живее, чем до смерти, потому что ощущать столько всего сразу ему никогда не приходилось, но только мысль неприятная о том, что через стенку на коврике лужа его крови — последнее, что он в мире живых после себя оставил. И что вот этот вот парень — уникальное исключение, с которым ему очень повезло сейчас, но это ведь временно, вряд ли он позовет его за собой. Лёша от остатков одежды избавляется, растворяя призрачную материю на себе прямо, пытаясь вместе с ней избавиться и от всех этих мыслей, желая оставить только то, что сейчас. Вове раздеться помогает, целуя его плечи, шею отчаянно и торопливо, пока они на коленях стоят на жёсткой кровати и прижимаются друг к другу настолько, что члены соприкасаются, и один с ума сходит от мертвого холода, а другой от живого тепла. И не согреть друг друга, ни охладить никогда не выйдет, но это и не нужно, нужно только как сейчас — запредельно близко. — У меня ничего нет, — Вова к сексу не готовился, тем более в гостинице, в которой ночь только провести собирался. Но Лёша говорит, что ничего и не надо, потому что он — пустота, которую Вова почему-то может потрогать. И Вова трогает, потому что безумно хочет трогать. А пустота в лице этого прекрасного призрачного парня толкает его, заставляя лечь, целует и садится на член — легко, в одно движение. Вскрикивает от наслаждения, и Вова тоже практически стонет, потому что слишком сильно для пустоты ощущается то, как тесно внутри, но сдерживается, не хочет будить постояльцев. Лёша сдерживаться не собирается, его никто не слышал, когда он кричал от разрывающей на куски боли, когда он смотрел на свое мертвое тело, не услышат и теперь, когда он стонет от наслаждения, снова чувствуя себя человеком. Вова свой член сквозь Лёшу видит и это так невероятно странно, что он с трудом взгляд на самом Лёше сосредотачивает, на том, как он движется плавно, вверх и вниз снова, немного при этом подобие восьмёрки вырисовывая бедрами. Ладонями в грудь упирается и чувствует, наверное, как там сердце бьётся живое и горячее. Вова не знает, куда руки деть, потом решает Лёшу ближе притянуть и за руку его берет, пальцы сплетает, чувствуя, как крепко сжимается холодная ладонь. Они целуются, и все это выглядит, как подобие танца в горизонтальном положении. Даже кружатся почти: Вова Лёшу на спину переворачивает, не отпуская, и сам теперь движется в нем. Лёша ногами своими длинными его обхватывает, прижимает ближе к себе и стонет громко, зная, что для него только, что никто не услышит, даже если прямо за дверью стоять будет. Когда Вова кончает, капли спермы брызгают на постель, проходя сквозь Лёшу — видимо, она тем же свойствами, что и Вова, не обладает. Лёшу до оргазма он доводит рукой, целует его шею, кусает ключицы, а призрак бессовестно стонет, слышимый только им. Судорога волной через все его тело проходит, когда он тоже кончает. Вова на секунду чувствует на ладони мокрую липкую сперму, но когда смотрит, думая, как она у призрака выглядит, видит только, как капли прозрачные исчезают, как до этого исчезала снятая с Лёши одежда. Он думает, что это удобно очень, потому что вот после него простыню явно придется стирать. Вова ложится расслабленно на спину, одной рукой Лёшу, который трясется все ещё, приобнимает. А Лёша голову ему на грудь укладывает, сердцебиение слушает и наслаждается теплом, которое его теперь уже никогда не согреет.