catharsis.

      Среда, шестое сентября.       Стояло раннее утро. Тёплые лучи солнца только начинали нежно покрывать крышу академии. Каждое утро всё ещё были слышны мелодичные голоса певчих птиц. Этой ночью прошёл дождь, школу окружал непроглядный туман, а на траве собирались серебристые от мягких лучей света капли росы. Раньше это вызывало радость, но не сегодня. Не в этот день.       Если пройти мимо почти опустевшей академии прямо сейчас, то из слегка потемневшего окна можно было услышать тихие всхлипы и более громкие непристойные ругательства, чем обычно. Минни Монро стояла на коленях рядом с диваном, на котором лежал бледный Эд. Она держала его руку, целуя каждый палец раз за разом, её колени не дрожали так, как сейчас, даже перед сдачей экзаменов. Грэм Камминг ходил кругами, то и дело запуская руки в свои волосы и сжимая их настолько сильно, что некоторые локоны он вырывал с корнем, но боли этой не замечал. Он нервно кусал свои губы до крови, сдирая с них кожу зубами, шептал, закрывая ладонью немного дрожащий от напряжения рот.       — Господи, только не он, только не снова, — Камминг повторял эти слова каждый раз, когда кто-то заражался. Это было что-то вроде молитвы, которая никогда не работала. Он не был верующим, он утверждал, что религия — это для слабаков, для тех, кто не может принять то, что они сделали, но каждый раз, когда кого-то кусали, Грэм вымаливал к Богу, как будто это должно было помочь. Он знал, что это случится, он уверен, рано или поздно подобное случится с каждым из них. Слишком предсказуема была болезнь.       — Это неизбежно, Грэм, не строй из себя идиота, ты же знаешь это, — Эдмунд пытался утешить друзей, оглашая комнату громким предсмертным кашлем. Ему осталось недолго, и он хотел провести последние свои минуты в окружении дорогих ему людей. Эд одной рукой поглаживал кудрявые светлые волосы Минни, он всегда нежно называл подругу «Одуванчик». Ему было больно видеть слёзы Минни, Эд винил себя за её горесть даже на смертном одре, пусть и знал, что не виновен, но пока что пульсирующее сердце ещё отзывалось болью.       — Грэм, пожалуйста, сделай мне одолжение. Это будет последняя моя просьба… Можешь… Забыть про те двадцать баксов, — попытался снова пошутить Эд, задыхаясь от кашля. Его горло с каждым словом пересыхало всё больше, болело, как будто рвали изнутри. — Застрели меня.

***

      Четверг, седьмое сентября.       Похороны. Каждый раз они проходили одинаково. Выжившие студенты приходили к самому дальнему и укромному месту во дворе школы — невысокой стене, немногому, что осталось от старого ограждения академии. Каждый раз речь. Каждый раз траурная минута. И почти ни одной слезинки от произносившего почившему напутственные слова. Количеством могил школа могла уже поравняться с небольшим кладбищем. Место нужно было экономить, и потому ребята решили — стоит трупы закапывать глубже, чтобы сверху положить ещё одного человека. То же самое было и в этот раз. Оставшиеся в живых знали, что долго ждать не придётся. Количество студентов уже уменьшилось с восьмидесяти до восьми. Ученики академии перестали вести счёт погибших уже очень давно.       — Я бы хотел произнести речь о нашем дорогом друге… — начал Теренс Скотт, но практически сразу был перебит. Теренс — единственный, кто решился взять на себя ношу «главного», поэтому пререкаться с ним никто не мог.       — Господи, я устал от этого дерьма… Закрой пасть, и мы пойдём поплачемся в подушки, — казалось, что Грэм готов был продолжить, но на его плечо легла, слабо сжимаясь, большая мужская ладонь. Позади него стоял Джеральд Макмилан, единственный взрослый, который не сбежал и не умер. По несчастливой случайности именно учителей мор забрал в первую очередь, бросив учеников на произвол судьбы. Джеральд — бывший учитель литературы, поэтому бывшие студенты изредка обращались к нему «Мистер Макмилан».       — Веди себя прилично хотя бы здесь.       Камминг был не из тех парней, что повинуются каждому слову взрослого, пубертатный возраст пробудил в нём дух бунтарства и непослушания. Он практически сразу же скинул с себя руку учителя и был готов сказать что-то, о чём бы потом жалел. Но сдержался, собрав все оставшиеся после смерти друга моральные силы, не стал устраивать драмтеатр. И не потому, что он уважал лицемера-Теренса, а потому что чтил память доброго товарища Эда. Тот был самым близким его другом на протяжении всего обучения в пансионе. Грэм яростно оглядел всех ещё раз, но после лишь развернулся и направился в сторону дверей школы, внутренне сжимаясь, будто перед ударом под дых, пытаясь сдержать набегающие слёзы.       — Я думаю, мы можем продолжить. Все мы глубоко опечалены смертью Эдмунда, Грэм в том числе, поэтому мы не можем его винить… — Теренс говорил настолько монотонно и безжизненно, что действительно могло показаться — ему абсолютно плевать на смерть ещё одного студента. — Огромное горе привело нас всех в это место в очередной раз. С чувством скорби и невосполнимой потери мы провожаем нашего друга в долгий путь. Эдмунд был отличным другом для нас всех, для некоторых он был больше, чем просто знакомый или товарищ. Мы все будем помнить его как весёлого, энергичного и умного человека. Он много сделал для нас, всегда помогал, чем мог, и его личность была весома и значима, как и его поддержка, решения и мнение. Эдмунд, мы рады, что ты был в нашей жизни, ты принес в неё много тепла, света и добра. Помним, любим, скорбим.       На каждых похоронах Теренс произносил одну и ту же речь, он уже выучил её наизусть. Он редко с кем-нибудь сближался, поэтому, пусть ему и было грустно, но он не переживал погибель так, как все остальные.       — Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать? Если нет, то я объявлю минуту траура, — Скотт оглядел всех снова своим холодным взором и склонил голову.       — Я не хочу слушать это раз за разом! Мы все знаем, что тут почти каждому было плевать на Эда! Заканчивайте эту клоунаду, хотя бы, чтобы действительно почтить его память, — Минни, обычно тихая девчонка, была на грани срыва, её тонкий голос сорвался на крик. До этого никто не видел её такой. Казалось, что в глазах Монро сейчас вспыхнет огонь. Если бы Минни никто не остановил, то она действительно превратилась бы в наполненного гневом дракона, и под её яростным пламенем сгорела вся школа.       Сеселия Диксон, стоявшая сзади, взяла Минни за руку и потянула за собой подальше от толпы, крепко обняла Монро и начала легко водить руками по её спине, кончиками пальцев дотрагиваясь до кудрявых локонов.       — Тише, — Сеселия немного отстранилась от Минни и большими пальцами начала стирать слёзы c её лица. Ей всегда нравилось трогать мягкие и горячие щёки Минни. Диксон убрала волнистые пряди волос Монро за уши, нежно поглаживая пальцем её розовое от горя лицо и продолжая утешать.       — Нам пора, всем нужно немного успокоиться и отдохнуть, — Диксон поцеловала Монро в лоб и обняла её в последний раз, прежде чем увести в здание.       Пока девушки вели свою беседу, Скотт смотрел на них всю длившуюся минуту молчания. Он не сводил с девушек глаз до тех пор, пока те не скрылись за дверью академии, и только тогда нарушил траурную тишину, робко прохрипев:       — Мне кажется, что на этом стоит заканчивать. Спасибо, что пришли. Эд навсегда останется в наших сердцах, — закончил он, склонив голову в знак прощания. Остальные опустили головы вслед за ним.