Скупой платит дважды

      Питера одного из самых первых пригласили на зажигательную вечеринку у богача школы, и он не смог отказать. Этот огромный двухэтажный дворец он как-то раз видел, когда провожал подругу до дома с автобусной остановки. Сказать, что его апартаменты дорогие и внушающих размеров — сказать ничего.       Ему, как никому другому, сейчас действительно нужен отдых: на работе огромные проблемы из-за комиссии, где уличили половину персонала в коррупции; он крупно обломался перед Старком и, скорее всего, прощения не заслужит; он задолжал своему дилеру несусветных масс сумму, которую даже называть вслух страшно. Он сглупил и по старой памяти за раз взял столько веса, сколько сам не весит.       Питера надо, как Ганнибала Лектора: маску на морду, связать руки за спиной и в комнату без дверей и окон.       Как истинного психопата.       И он всеми фибрами души надеется на эту вечеринку, как на спасательный круг. Она должна испарить его проблемы и перезагрузить его на новый лад. Паркер дал себе слово, что после этой вечеринки сделает все возможное, чтобы навсегда забыть о четырехзначном должке перед Квентином.

***

      Питера развели. Его изощренно обманули, как малолетку, которой пообещали шоколадку, если сядет в машину.       Когда он был обкурен до всплывших капилляров на белках глаз из-за самого дорогого сорта марихуаны, то его обвели вокруг пальца, грязно перехитрили и солгали, что вечеринка — костюмированная, и что его костюм — самый красивый.       И, черт их всех драл, чертовски милый.       Поэтому, теперь, находясь напротив автоматических ворот этого поднебесного замка, стоит вечером в голубовато-белой юбке-пачке, черных чулках с подвязками, в помятой белой рубашке с расслабленным галстуком и в неопрятном длинноволосом синем парике.       Ах, да. Еще и в самом дешевом макияже с самой бюджетной тушью.       Его решили одеть в Хацуне Мику.       Пока Питер был в плену сильнейшего укура, над ним решили крайне удачно подшутить.       Вышло успешно, только не для него.

***

      Он среди таких же укуренных, как и он: в его потайных карманах юбки две самокрутки, личный телефон, проездной и подкинутый презерватив. В этой белой рубашке до задницы очень неудобно, не говоря о каблуках на два размера больше с капроновыми, черными чулками.       На него смотрели одновременно все и одновременно никто: он ходил в дурмане по комнатам и цокал каблуками, попивая самый ужасный алкоголь в мире. Но его верные друзья следят за ним, чтобы тот не натворил дел. Ведь никто не хочет потом Паркера отскребывать с пола?       Все яркие цвета от лазерных установок, зеркальных шаров и светодиодных прожекторов, топот и непрекращающиеся разговоры по сторонам сводили Питера в могилу; его взгляд не мог сфокусироваться ни на чем, кроме ядерно-красных стаканчиков, разбросанных по дому.       Выпить до последней капли из каждого адски чешутся руки.       Если бы не контроль подруги — он давно бы начал терять органы в туалете.

***

      Юноша сидел за длинной барной стойкой уже пятнадцать минут и крутил пальцем по ободку стакана, закинув ногу на ногу в чулках, болтая с какой-то девочкой. Разговоры были светские, простые — это когда не хватает словарного запаса.       И ему с ней становится скучно. Он допивает проспиртованный пунш, закидывает хвостики за спину, подтягивает пьяно чулки и встает с места, доставая приготовленный заранее косяк. Зажигалки или спичек нет, поэтому придется на заднем дворе искать курящих.       Но стоило ему прикоснуться к ресницам чтобы их отлепить от друг друга, как он поднял взгляд через толпу подростков и увидел двухметрового и самого ненавистного своего дьявола.       Джеймса Барнса во плоти.       Он узнает его профиль и его черные, как смола волосы из тысячи, вместе со стальной рукой с окровавленной звездой на плече.       Он знает о нем слишком много дерьма не понаслышке.       Питер инстинктивно от страха убрал косяк и делает шаги назад, знатно протрезвев.       Посылая Барнса, Квентин дает понять, что он о Питере не забыл.       — Блять, блять, блять, блять!.. Что он здесь делает?!       Ему стало резко плохо. Стало нестерпимо больно каждой клетке его отравленного тела, и он всей возможной силой распихивает невменяемых людей, чтобы найти желанный выход или укромный уголок от Джеймса.       Барнс является вышибалой, собирателем, коллектором — называйте, как вам угодно — Квентина Бека — главного и основного дилера у Питера. Барнс и Питер недостаточно хорошо знают друг друга лично, но слишком часто видят друг друга в квартире Бека.       Его внешний вид и грозный взгляд напрягает поджилки.       Питер знает, что сейчас его съедят с дерьмом за незакрытый долг.       Джеймс в этом деле собаку съел.

***

      От ложного приступа адреналина он сбросил стол с едой и девушку на высоких каблуках, убегая в другой конец огромного дома. Он не хочет личной встречи с Джеймсом. Он не хочет слышать его голос и видеть его военный жилет.       Он не хочет предстать перед ним в таком виде.       Он от страха и воздействия наркотика вжался в стену на кухне и закрыл лицо руками.       — Ты долго от меня будешь бегать, куколка?       Он не хочет открывать свои накрашенные в туши глаза. Потому что знает, чей этот хриплый голос, обволакивающий ушные раковины, как самый вкусный мед.       Барнс выше пацана на две головы.       И Паркер давно заинтересован в этом непреклонном мужчине.       — Кто тебе чулки на размер меньше подобрал?       У него яростное желание держать глаза закрытыми; в ушах играет попса из соседней комнаты со знакомым сиплым голосом.       Он, также, чувствует, как по тощей ноге гуляет шершавый палец.       Паркер хочет верить, что это воздействие травы, и его просто сейчас жестко изнасилуют на этой кварцевой кухне.       Но Барнс оттащил тоненькую резинку с подвязкой для поддержания чулок и внезапно отпускает. Раздался отчетливый удар резинки об кожу, из-за чего Питер смог открыть глаза и выдохнуть от боли.       — Только не говори, что тебя пригласили, сука! — Питер хватается за место удара.       — У меня свое приглашение на все вечеринки, — Барнс выглядит злым и таинственным. — У нас с тобой предстоит серьезный разговор, детка…       Мужчина хватает подростка за тонкую шею и силой наклоняет вниз, вынуждая идти вперед. Но, неожиданно для Баки, Питер выставляет руки по обе стороны дверного косяка и не позволяет его протащить дальше.       — Я, сука, никуда с тобой не пойду, — юноша с жжением в шее разворачивается лицом к лицу коллектора, отчего длинные пряди парика падают на ресницы. — Я не пойду «на ковер» к Беку и не буду слушать такую вшивую дворнягу, как ты.       Кто-то своим поведением требует пули в лоб.       Джеймс, не долго думая, ухмыляется от слов малолетки и резким движением впечатывает его в стену. Кажется, что-то хрустнуло.       — Педовка, ты меня послушай, — старший выглядит, на удивление, очень спокойным. — Ты мне нахуй не сдался, как и твоя обдроченная вечеринка. Будешь со мной на повышенных тонах разговоры вести — я перестреляю всех твоих друзей за этой стенкой. А потом и тебя, как тупого, малолетнего должника. Должник и в Африке должник, сечешь?       Паркер слушает ощутимые угрозы в самом постыдном костюме, в самом постыдном макияже и самочувствии, и сейчас из него начнут трясти деньги. Которых, по иронии судьбы, у него нет.       Он молчит. Он не знает, что ответить, да и особо и не ищет умного ответа — давление бьет по сосудам, а сердце грозится забиться в аритмии вместе с легкими.       Это его, по сути, и спасает.       Барнс достанет любого из-под земли по первому же приказу босса.       — Передай своему боссу, если я пообещал, что выплачу, то это и должно значить, что я выплачу при первой же возможности! — он пихает руками мужчину в грудь со всей дури и хмурит брови.       Он даже не пошатнулся.       Боже мой, какие же у него мышцы…       — Ты меня плохо понял? — Джеймс от серьезности намерений вжал предплечьем железной руки парнишку в стену. Опять. Снова. — Ему насрать на твои детские обещания, как и мне. Я или сейчас тебя убью и твои родственники будут набирать кредиты, или я тебя забираю и ты сам ведешь переговоры с ним. Ну, или тебе повезет больше, и он тебя застрелит, — он смотрит в накрашенные глаза и по слогам проговаривает: — Теперь ты меня понял?       Паркеру трудно дышать из-за давления на кадык. Сейчас в его прокуренной голове такой туман непроглядный, что, непонятно, кто управляет этим телом в импровизированном костюме — сам Питер или марихуана.       Он давно хочет ощутить на себе тело этого душегуба и познать реальную его жестокость. Не только в словах.       В постели.       И Питер пытается разрядить обстановку:       — Ладно, я понял, извини меня, — давление на шею не спадает. — Я не хочу слушать его выговоры и угрозы, Баки… Что я могу сделать для тебя, чтобы ты его обманул?       — Обманул? — Барнс смеется. — И что же мне может предложить школьник-торчок?       Джеймс не ослабляет руку и не собирается. Он не поведется на дешевые условия школьника, курящего траву.       И Питер реально задумывается над его словами — ему и взаправду мало есть, что предложить. Но решается на ва-банк, о котором, скорее всего, будет сожалеть до конца жизни: он поднимает ногу на каблуках и начинает гладить чужую ногу в черных джиггерах, а языком водит по внутренним стенкам щеки и губам, имитируя минет.       Барнс специально не двигается и с интересом наблюдает на манипуляции.       От бесплатного секса откажется только глупец.       Особенно с такой неряшливой девочкой.       — Ты хочешь заплатить мне сексом за молчание? — вскидывает брови мужчина. — Ты же заразная девка, которая обманывает моего босса о деньгах. Я давно это понял.       — Я Бека никогда не обманывал, — хрипло отвечает Питер. — У меня по правде нет денег, а ты, насколько я тебя знаю, любишь секс.       Откуда он узнал?       — Теперь запишешься мне в лучшие друзья, раз ты узнал мой самый грязненький секретик? — с лживым сарказмом отвечает он и отходит на расстояние, наконец-то.       Он до конца его дней будет воспринимать Питера как загулявшего ребенка.       Он не подает никакой реакции. Пока что.       — Баки, будем друзьями с привилегиями на одну ночь? — Паркер начинает медленно вести пальцем по чулкам снизу-вверх, поднимая подол пушистой юбки, оголяя подвязки и голубые, скорее всего, девчачьи кружевные трусики.       Искушение разрушительное. И Барнс трещит по швам.

***

      Если любите свою одноразовую жизнь, то никогда не спрашивайте, замечал ли Барнс Питера раньше и проявлял ли к нему мнимый интерес; не замечал ли он его дрожащий голос с кадыком во время ломки у Бека, его тонкую шею и удивительную голливудскую улыбку с неряшливой прической.       Он испытывает к Питеру только сексуальный интерес. И этот интерес, по всем вероятностям, обоюдный.       Входные двери в кухню они закрыли деревянной лопаткой в дверные ручки, и Питер уже вовсю открывал рот шире, чтобы брать глубже, — Джеймс сел на барный стул, а парень на колени перед ним и сосал, сосал, сосал.       Питер первый проявил инициативу и сразу же набросился на двухметрового мужчину, не давая плана отступления.       Он — лучший друг Старка, он — самый любимый его стажер, делает самый грязный и неотвязный отсос в своей жизни; он — самый любимый племянник у Мэй.       Он — самая грязная проститутка, которую сейчас будут трахать за молчание перед дилером.       И Барнс не купится на стонах. Он чувствует эту глотку и как Питер не жадничает на слюне, оставляя влажные дороги и эти непрерывающиеся нити слюны.       Глаза пускают горькие слезы и размазывают тушь, а яростное нежелание отстраниться заставляет слюням лениво стекать по подбородку и падать на рубашку.       И парень стонет с членом во рту, издавая непристойные звуки специально, чтобы быстрее раздразнить Барнса; он уже пробрался рукой под свои тонкие трусики и старательно себя ласкает.       Если секс выглядит именно так — Питер готов переплачивать втройне и получать продолговатое за щеку.       Джеймс, от постоянных фрикций и такого воздействия чужого рта, в порыве ощущений хватает парня за парик и насаживает до гланд.       Спасибо Богу, что каннабис перекрывает сигналы мозга на рвотный рефлекс.       — Мне… н-нужен косяк, — юноша с горем пополам вытаскивает чужое естество изо рта и жадно хватает воздух. — Срочно…       Он отшиблено от реального мира начинает тянутся к карману.       Но, Питер, нельзя так быстро — мужчина ловким движением рук и силы закидывает парня на кварцевую столешницу животом вниз.       — Хочешь мое гарантированное молчание перед Беком? — в экстазе, со сбившимся дыханием, цедит старший. — Играй по моим правилам.       Питер понял этот полный решительности голос и молча кивнул, доставая на этот раз из кармашка в юбке фиолетовую упаковку презерватива, и передает Джеймсу.       — Ты позаботился о себе для первого раза на вечеринке и перестраховался резинкой? — в военном, суровом жилете, с ехидством отвечает он.       — Мне его подложили, — Питер устраивается поудобнее и еле касается каблуками кафеля. — И ты не будешь первым, относительно…       — Как я должен твое «относительно» понимать?       Питер замялся как мартовская кошечка и начал елозить бедрами в стороны.       — Что я люблю слишком часто принимать ванную…       И тут Джеймсу стало ясно, что он набивает себе цену. Но сам не сдерживается от мании подростка и заулыбался самой довольной и извращенной улыбкой, которая может появиться после таких слов.       И он забрался рукой под разноцветную пушистую юбку, ловля при этом срывающиеся стоны, нащупывая кружева и следом добирается до заветного места.       Парень от ощущения теплых пальцев машинально застонал.       — Ты на полном серьезе трахаешь себя вещами? — с искренним удивлением говорит старший.       — Разве не похоже? — парень с трудом говорит, потому что Джеймс уже зашел первым, не металлическим пальцем. — Доверяю только себе и, может быть, тебе…       — Как мило.       В нем играется палец, задевая нежные стенки и это гораздо лучше, чем то, что он делает с собой в душе. От прекрасных движений внутри он запрокидывает голову навзничь, стирая ногти от давления, на которые он его оказывает.       Внутри него душно и тесно, и, понимая, что одного пальца со временем становится мало, Джеймс добавляет второй, затем — третий.       От такого тройничка из пальцев Питер застонал предельно громко, нежели тихо постанывал до этого. Ему слишком хорошо от одних лишь пальцев в своей заднице.       И он случайно дергается и сбрасывает барный стул с ножек на пол.       — Какой же ты проблемный…       — Бог мой… — он всей силой хватает край столешницы и бодро отвечает на движения пальцев. — Я сейчас…       Барнс не собирается на половине этого спектакля останавливаться и слушать эти хриплые стоны. Он одним движением вытаскивает пальцы, достает неподалеку рулон с бумажными полотенцами, срывает парочку и запихивает их в рот парня.       Питер своими стонами грозился собрать всех людей около кухни.       — Чтобы заткнулся…       Но Паркер не смирный щенок и тряпки во рту заставляют его бунтовать — он вытаскивает полотенца.        — Я не собираюсь!..       Питер не понимает, что своими проделками подкидывает дров.       Естественно, после такой наглости в гостях, Барнс, имея идеальную реакцию и силу, грубо берет Паркера за волосы на затылке и тянет на себя, снимает галстук и скручивает его на тонких запястьях, оставляя перевязанные руки за спиной Паркера.       Ибо нехер перечить взрослым.       — Что, тетка тебя херово воспитала? Не знаешь о субординации? — Баки скалиться с насмешкой.       — Я же тебе ясно сказ…       Джеймс вернул ему полотенца в рот. И затолкал куда поглубже. Пусть не теряет хватку.       — Когда молчишь, то выглядишь умнее.       Он обездвижил обкуренного и тот вынужден теперь мычать, кряхтеть, бубнить и пускать слюни только в полотенца. И, с открытой издевкой, хлопает пару раз по щеке Питера и разрывает зубами упаковку презерватива, делая первое движение в этом многообещающем защищенном сексе.       И только благодаря плотно утрамбованным полотенцам стены этой кухни не слышат, с какой безумной силой парень смог застонать.       Он до потери сознания разрывает пересушенное горло и жалкие гланды в ответ на фрикции внутри себя, самому машинально отвечая бедрами. От опьянения и блаженства, которое разогревает его стенки, он выгибается дугой к груди мужчины.       Он никогда бы не подумал, что член может принести такое наслаждение, чем обычные пальцы и бутылочки из-под шампуней.       От холодной металлической руки, которая сжимает бедро Питера и создает контраст в температуре, по его крови разливается больший азарт и желание быть перетраханным до посинения. Паркер готов признаться, что хочет быть самой развязной пассией для него.       Он страстно хочет эту стальную руку.       И его трахают, как бездуховную куклу: Барнс углубил все свои сантиметры и достает самого нежного комочка нервов у юноши, и тот, от выброса гормонов и чувств, пускает непрошеные слезы, отчего тушь растекается ручьями по щекам.       От перенасыщения чувств сила укуса разрезала полотенца. Паркер чувствовал, как трахают каждую его проклятую клетку, каждый его нерв и каждый сантиметр, и, что стоит полагать, останутся по всей спине стертости и ссадины. С такой похотью и увлеченностью из него выбивали дух.       Он ревет, как не в себя, и так же кричит, не рассчитывая мощь и не задумываясь, что на следующее утро потеряет голос.       Черт, как же все внутри парня разрывается и горит.

***

      У парня отказывают ноги и прокуренный мозг от удовольствия. Он готов поменять постоянное потребление наркотиков на постоянный жаркий секс. На животный, когда твой рот закрывают насильно; чтобы болели мышцы и отсохло горло от нескончаемых стонов.       Барнс сам не стесняется в стонах, но его вдохи-выдохи никто не услышит из-за музыки, в отличие от пацана. Он бы, немного, конечно, убавил страсти, с которой втрахивает подростка в столешницу, но никто из них не против потеряться между реальностями.       Питер на грани. Он готов кончить в свои сучьи трусы, так и ни разу не притронувшись к собственному члену, который стоит колом из-под юбки и истекает смазкой.       Какой стыд.       — Я сейчас кончу! — мычанием сказал Паркер, страдая от пересушенного горла.       — Кончишь первым — и я не сдержу свое слово перед Беком.       — Ты лживая сука…       Об кварцевую столешницу бьется скверно черный каблук на ноге Паркера. Весь его истерзанный внешний вид говорит о том, что его по кругу пустили, как минимум, трое: заплывшие в черной туши глаза и щеки, съехавший куда-то в сторону длинноволосый парик с хвостиками, охриплый от скулежа голос.       На столешнице следы слез и туши. Еще и слюней, которые уже не имеют возможности впитываться в промокшие до ниточек полотенца. Господи, как же Питеру хорошо…       Он навсегда оставит место в памяти для этого жуткого и прекрасного секса. После которого не сможет воспринимать другие члены в себе.       Регулярные развлечения с его простатой выбивают из юноши весь воздух и все живое, глаза закатываются и ресницы слипаются, но он готов впервые в своей жизни запечатлеть, как кончит без рук.       Челюсть болит с зубами, лицо саднит и он больше ничего не признает в этом мире.       Они кончают одновременно, только Паркер — в кружевные трусы.       Оргазм неожиданно разливается по телу, и мышцы расслабляются, как и отупелый разум у обеих в этой душной кухне.       Какая же это девочка по приторному сладкая.       Джеймс отстраняется с великим трудом, с только что выступающей приятной болью в мышцах, смотрит на «свое творение» и снимает переполненный презерватив.       И в дурмане вытаскивает изо рта Паркера вымокшие полотенца и уже во второй раз хлопает по красным щекам, как какую-то послушную сучку на заказ.       Питер, с загнанным дыханием как у зайчишки, скатывается по столешнице вниз и встречается с ледяным полом своей обожженной задницей.       Он тонет в собственном поту и слезах со слюнями.       Только музыка и их спутанное дыхание, и юноша начинает первым:       — Что ты ему скажешь, Баки? — смотря в пол с чугунной головой, все еще отходя от мощной волны оргазма, еле выговаривает он.       — Квентину?       — Да, Беку…       — Так и скажу, что я тебя поставил раком на вечеринке и пообещал за это обет молчания.       Питер поднял голову с отчаянием и глубочайшим нытьем в легких, смотря укоризненно на Барнса.       — Расслабься, — Джеймс застегивает ширинку и бесстыже откидывает презерватив куда-то в темный угол. — Скажу, что тебя не было на вечеринке.       Галстук, сдавливающий запястья, спокойно упал на пол. У Питера глаза на мокром месте.       И не только глаза.       — Но я никому не даю обещания.