All your light

Солнце заливало комнату золотым светом, но его лучи не могли сравниться с нежным сиянием его взгляда. Там теплилась любовь. Он и был любовью. Принятие и безусловное доверие. Безмолвная клятва и жертвенность. Сердце, протянутое в чужой ладони. Сны с ним были полны безмятежности. Мелкие детали этих грёз вымывались из памяти, но в груди неизменно оставалось ощущение тепла и чего-то ещё, горящего, бьющегося, щемящего, как будто душа светилась и тянулась обратно в сон. Его поцелуи были со вкусом апельсинов и прощания. Невесомые и мимолётные, они заканчивались слишком быстро, заставляя отчаянно тянуться вслед. Дотянуться не выходило. Туманно-искристая дымка, тихий смех и море нежности в голосе, бархатом оседающем в черепной коробке. Любовь, жидкими осколками серебрящаяся в глазах после пробуждения. Тоска по (не)существующему так остро колола сердце. Во снах он хватал его за руки и просил остаться. Впадал в постыдную мольбу, дрожал в объятьях своего божества, цеплялся за витражи снов, как утопающий за соломинку, но получал в ответ лишь бесконечную печаль во взгляде. Его слёзы сцеловывали, а сияние золотого солнца блекло и становилось белее и бледнее. Сновидения окрашивались лунной болью и смирением. Мятежность и безысходность сглаживались мягкими прикосновениями к волосам, и они призрачно ощущались даже во время бодрствования. Не было ничего больнее и сладостнее этих тёплых миражей утешения. Тягучая одержимость, медовыми нитями тянущая и толкающая в кольцо рук. Так пугающе и притягательно. Жить грёзами было в корне неправильно. Но и существовать без них - слишком мучительно. Солнце во снах падало прямо на их головы, сплавляя в единое существо. Лунные пальцы гладили грудную клетку, и казалось, что они напрямую трогали саму душу - одичавшую и изголодавшуюся по свету. Его губы шептали благословения, которые серебристой паутинкой оседали на волосах, а сердце билось так отчаянно-исступлённо. Сколько истин и покаяний видели светила в тот момент!.. Уже ускользая из сновидения, он вновь поймал поцелуй. С ужасом вскочив в постели, он осознал, что вкус его был совершенно иным. Горьким. Отпускающим. Все слова, услышанные в данную ночь, растворились в разуме под гнётом одного единственного "прощай". Хрупкие грёзы рассыпались мерцающей пылью. Выбор между реальностью и снами был сделан, но увы, лишь одним из них. Возненавидеть всё было слишком просто. Заковать свои чувства в колючую броню - и того проще. Самообман не помогал, и забыть о взгляде, полном тихого сияющего чувства, было чертовски сложно. Со временем получилось смириться с непроходящим чувством, камнем (сердцем?) давящим в груди; на языке лишь иногда возникала горчинка апельсиновой цедры. Солнце ныне равнодушно взирало со своих недостижимых высот, не желая больше марать лучи об изъеденную цинизмом душу. Когда перед ним посреди людной улицы на колени рухнула незнакомая фигура, светило сорвалось с неба, чиркнув по макушке запылавшим обещанием. В глазах незнакомца покаянно истекала серебряной кровью луна, а в волосах расцветали робкие звёзды. С губ капелью срываются несдержанные фразы, набегающие друг на друга волнами. "Прости" "Здравствуй" "Цзинь Лин" В груди раскалывается и необратимо тает айсберг. Чужое лицо хочется ударить и покрыть несдержанными поцелуями; в голове ни единой связной мысли, и удается выпалить что-то лишь чудом. "Сны были золотисто-серебряными" Мягкая улыбка озаряет коленопреклоненного. Цзинь Лин снова вспоминает, как дышать. Как чувствовать. Как любить. "Сычжуй" Это имя и есть любовь.