Под старой яблоней...

Здравствуй, Эрен. Сколько же времени прошло с первого письма, на которое ты не ответил? Два месяца? А может, и больше, я уже не помню. Мужчина вдохнул — запах их библиотеки напоминал о нем. Возможно из-за того, что соорудить библиотеку из старого кабинета, который Ривай не использовал несколько лет, была именно его идея, а может, потому что именно в ней Эрен решился впервые его поцеловать. Но он определенно пожалел, что выбрал это место. Тусклый свет пробивался сквозь окно, подсвечивая лицо Аккермана, добавляя ему смертельной бледности и выделяя усталость, которая стала его верным спутником. На грубом дубовом столе лежала уйма исписанных листов, что были скомканы, на некоторых виднелись пятна от чернил, на некоторых — от слез. Они были разбросаны по поверхности, образуя хаос, который никак не вязался с любовью к чистоте у Ривая. Там же стоял сияющий от тщательной полировки полный бокал красного сухого вина. Он подхватил его тонкими пальцами, делая несколько мелких глотков и всматриваясь в окно, за которым стояла невысокая, но с массивными красивыми ветками яблоня. Знаешь, как в фильме для подростков о несчастной любви между принцессой и конюхом в пятнадцатом веке, я каждый день прихожу к нашей яблоне. Почему ты не слушал меня, когда я говорил не идти на войну? Там ад. Хотя я думаю, ты уже понял это. И все же я надеюсь, ты жив. Нет, я мечтаю об этом. Ведь так больно думать о тебе, а я не могу перестать предаваться воспоминаниям. Не могу перестать приходить к яблоне, подолгу глядя на небо в глупом ожидании чуда. Поменялось ли что-то с момента твоего ухода? Наверное, ничего, все совершенно по-старому. Нет, прости, Эрен, я соврал. Поменялось все, по крайней мере во мне. Ты ведь никогда не видел моих слез. Ты считал меня таким сильным и стойким. А я ведь заплакал как девчонка, когда ты впервые не ответил на письмо. Я заплакал, когда к миссис Ботт пришли, чтобы сообщить о смерти Марко, представляя, как могу оказаться на ее месте... Ривай сжал ручку. ...Ты помнишь, как безнадежно учил меня готовить? А сейчас я учусь печь твой любимый тыквенный пирог, может, у тебя появится еще одна причина вернуться? Я так хочу тебя увидеть, Эрен. Это шестое письмо, на которое ты не ответил, и я прошу тебя, пришли хотя бы «Я жив». Мне надоело жить как в романтичной мелодраме, но я так надеюсь на счастливый финал. Прости, ты привык видеть меня сильным, а я пишу о том, что плачу по тебе. Но это все, что я могу сказать... Он медленно выдохнул через рот, сжимая покрасневшие глаза до появления пятен. ...Знаешь, а уже ведь пришла осень. Помнишь, как ты тащил меня на чертовы фестивали, пытаясь подкупить яблоками в карамели? Тогда ведь твоя тыква выиграла в том конкурсе, кажется, «самые страшные мордашки», и когда тебя спросили, как получилось такое пугающее лицо, ты сказал, что думал обо мне. Так вот, Эрен, если ты вернешься, я буду ходить на каждый фестиваль вместе с тобой. Ты заставляешь меня чувствовать страх. Я ведь давно так не боялся. Я не боялся так за свою жизнь, и прямо сейчас я готов отдать ее взамен на твою. Весь тот запас виски, что у меня был... Прости, Эрен, я выпил все, осталась всего одна бутылка вина из тех пяти, что ты купил для глинтвейна, который так сильно хотел приготовить этой осенью. Ривай снова поднял бокал, допив остаток одним глотком. Меня уже считают «чудаком под деревом», а ведь под этим самым деревом мы впервые встретились, помнишь? Под этим деревом ты угостил меня пончиками с розовой присыпкой, что испекла Микаса. Как сейчас помню ее взгляд, когда ты нас познакомил. Ривай горько усмехнулся, понимая, что глазам больно сейчас не из-за недосыпа, а от слез — он вновь заплакал. Ты утешал меня. Ты помогал мне. Ты верил в меня. Ты забирал очередной стакан виски. Ты молился за мой погибший отряд, борясь с моим атеизмом. Удивительно, к чему привело общение с тобой — ты даже сейчас, даже в сотнях чертовых километров влияешь на меня, как двойная доза на очередного наркомана. И теперь я прошу у Всевышнего спасти тебя. Что бы не случилось, Эрен, знай, я всегда буду ждать тебя, на нашем месте, у старой яблони. Как оказалось, твой Ривай Мужчина вытер те скупые слезы, что подло набежали, и резко встал, опираясь руками на тот самый стол и склоняясь над текстом, но боясь опустить туда взгляд. Стул неприятно заскрипел, пошатнувшись, но не настолько сильно, чтоб упасть. Ривай трясущимися руками осторожно сложил письмо в белоснежный конверт и приклеил марку с изображением памятника медведя — главной достопримечательности их маленького города. Идеально чистое черное пальто, висевшее на спинке стула, в одно движение оказалось на плечах Аккермана. Приставив стул, что сопротивлялся ужасным скрипом, Ривай направился к выходу, даже не подумав застегнуть пальто. Выйдя, вдохнул полной грудью обжигающий нос и горло воздух, просто наслаждаясь, ведь холод снаружи так дополнял холод внутри. За ним захлопнулась дверь, звуком удара приводя его в чувства. Постояв около минуты, он двинулся к почте, благо та была недалеко. Листья неприятно чавкали под тяжелыми берцами, будто сопровождая своей непонятной минорной мелодией Аккермана. Уже январь, который, казалось, подступил к Риваю совершенно неожиданно, проходясь ледяной рукой по позвонку, доходя до шеи, чтобы схватить за горло, пытаясь заставить дрожать. И Ривай дрожал, но не от холода, совсем нет, просто вчера вернулся отряд Эрена. Они вернулись. Все до единого. Вернулись в дубовых гробах под флагом «Великой страны». Матери горько плакали, некоторые выбегали из дома, падая голыми коленями в снег рядом с гробами, и проклинали Бога, ведь это дети должны хоронить родителей, никак не наоборот. Ривай же стоял, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя след. Внутри что-то просто оборвалось, упало, разбившись на тысячи осколков, что-то, что не смог бы собрать даже лучший в мире ювелир. Ведь разбилось даже не сердце, кажись, это была душа. Потом, после похорон, где он стойко держался, приложив так и не разжатый кулак к груди, отдавая честь солдатам, Аккерман, наплевав на все, плакал. Плакал и вспоминал его глаза, в которых бесследно утонул, вспоминал улыбку, ради которой был готов продать душу самому дьяволу, он чувствовал прикосновение ладоней к плечам. Понимая, что сошел с ума, глушил это все алкоголем, который, утеряв свои хваленые согревающие свойства, превращался в лед где-то в трахее, зависая инием где-то там же, вместе с мечтами о возвращении Эрена. И сейчас, стоя под старой яблоней, которая склонила пышные ветви, возле могилы с красиво выведенным именем «Эрен Йегер» и аккуратным букетом тривиально красных роз, Ривай понимал, что теперь ждать его здесь будет именно Эрен. Они неожиданно поменялись ролями.