О доверии

      Эти двое жили вместе всего год, но уже успели выучить привычки друг друга. Это было не так сложно. Трудности возникали поначалу и в основном переставали таковыми быть, как только Бьякуя остывал. Их отношения были похожи на жизнь возле активного вулкана. Знаете, Наэги чувствовал себя шалашом у подножия разгоряченной горы. Лава могла уничтожить его в любой момент.       Но это было не совсем верно. Макото не был шалашом, потому что куча связанных веток не могла остановить непокорную стихию. Он скорее был серьезной и надежной дамбой. Поэтому наследник любил, когда с виду такой маленький и неокрепший до конца Наэги до боли оттягивал его волосы и вдавливал покрасневшее лицо в подушку. Тогами почти до хрипа и звездочек перед глазами любил его пальцы, которые безжалостно сжимали кожу на бедрах и оставляли синяки. Ощущать силу было так приятно, когда сам слаб. Слаб настолько, что каждый свой шаг делаешь с оглядкой на других, с опаской и тревогой. Наэги всегда знал, как ему лучше, даже если по сути не знал ничего.       Бьякуя не мог жить без контроля над собой. Он позволял Наэги все, но только за закрытыми дверьми их спальни. Мир за ними - фальшь ради фальши. Вне их маленького идеального мира, там, где горят вывески, а в небо стремятся небоскребы, все строилось на манипуляциях, Тогами в них был хорош. Он был почти во всем хорош, но это не значило, что никто не мог быть лучше него. Макото - опора, с ним можно ошибиться, он поймет и простит.       Бьякуя просто устал быть хозяином положения. Контроль отнимал слишком много сил. Он был младшим в семье, но добился места главы рода и наследника крупнейшего состояния, обойдя старших братьев и сестер. Все вокруг него вертелось непреодолимо быстро и поймать события за поводья, натянуть их, держать крепко никогда не было легким делом.       Поэтому Бьякуя любил, когда его тянули за галстук почти до удушья. Контроль плавно перетекал в другие руки.       Тянуть мог только Макото. Он был единственным, кто был подпущен настолько близко. Он тоже нуждался в том, чтобы чувствовать себя уверенно.       Наэги пережил отчаяние и нес титул всеобщей надежды как непосильный груз. Его душа истощалась и не могла больше отдаваться другим с прежней самоотверженностью. Только крепко стискивая в ладонях тонкие запястья он находил в себе силы дышать полной грудью. Лицо Бьякуи, перекошенное удовольствием, было лучшей мотивацией на свете. Макото обожал поджатые тонкие губы, нахмуренные брови и густой румянец на щеках.        А Бьякуя хотел ласки. Той самой, которой его обделили в детстве. Его не обнимала мать, не трепал волосы отец за хорошие отметки. Он вырос под холодным взглядом гувернеров. Все его братья видели в нем соперника и не тратили время на разговоры. Сестры поступили так же, как только Бьякуя начал подавать надежды.       Надежда, что была его спутником с самого рождения, сейчас ласкала разгоряченную плоть, смешно пыхтя где-то ниже уха, еле дотягиваясь до беззащитно подставленной шеи. Тогами был скован путами из нежности и трепетных поцелуев в плечи. Он не мог двинуться из-за сокрушительной силы легких касаний на внутренней стороне бедра.       Если бы его родственники знали, что лаской можно пытать, Бьякуя бы не дожил до тринадцати. Он бы пропал и был растоптан.       Зато в руках Наэги он мог не стесняться ничего, мог выгибаться и стонать во весь голос. Кричать, как он хочет и чего он хочет, довольно скулить, когда его покрепче прижмут грудью к простыни и с силой хлопнут по ягодице. Шире разводить ноги, когда пальцы дразняще обводят сжимающееся колечко сфинктера.       — Какой ты хороший, Бьякуя. Как ты сильно прогибаешься. Знаешь, что мне нравится, да?       Наэги тоже ничего не стесняется. Его голос мог бы звучать нелепо, произнося что-то подобное, но тихая хрипота возбуждает Тогами чуть ли не сильнее поцелуев.       Если в их спальне только они двое, разве можно сдерживаться?