Вкус яблока

      Увидев Альфрида издали, смотрящего по сторонам и явно чем-то обеспокоенного, я подумала, что он меня еще не успел заметить, и решила воспользоваться возможностью спрятаться за углом дома. Быстрый шаг в сторону укрыл меня в одном из темных дворов, каких в Эсгароте десятки.       Солнце село уже достаточно низко, чтобы перестать освещать огороженный домами квадратный участок, однако в одном из окон горел свет, очевидно от тусклой лампы, и из-за этого через двор к моим ногам тянулась слабая желтовато-серая дорожка, делая видимыми тщательно очищенные от снега доски. Это место выглядело очень аккуратно: не было ни мусора, ни старых, полусгнивших ящиков или мешков. На стенах сквозь сумрак я смогла различить фрагменты росписи, представляющей из себя какой-то цветочный орнамент.       Пока я стояла, укрываемая густой тенью, до меня доносились редкие звуки шагов прохожих. Секунды тянулись долго, и, следуя взглядом по едва видным линиям прорисованных стеблей и листьев, я ждала звука тех шагов, которые покажутся мне знакомыми, и когда я, наконец, смогу выйти из укрытия.       Мне было известно, что в зимнее время Альфрид выходит в город крайне редко, а потому его появление на моем пути означало какое-то особенное происшествие. Помня о том, как могу его разозлить, я склонялась к худшему. Отчего-то на душе было исключительно гадко. Мне не столько было страшно за себя из-за тех злосчастных писем, сколько просто не хотелось снова слушать грубую речь Альфрида и давать себе очередной повод убедиться в его неприязни ко мне, в его озлобленности и нежелании услышать меня.       Прошло, должно быть, около пяти минут. Ждать больше не хотелось. Дорожка света вдруг мелькнула, отвлекая мое внимание, и на окне, в котором была зажжена лампа, я увидела силуэт животного, напоминающего кота. Он потянулся, выгнув спину, из-за чего еще больше загородил собой источник света, и во дворе стало еще темнее. Сев на широком подоконнике и поджав хвост, кот издал протяжный стон. Странно, но от этого звука стало спокойнее.       «Если ему понадобилось меня найти, то прятаться здесь нет никакого смысла. Какое ребячество», — подумала я о себе и решила осторожно выглянуть и посмотреть, что происходит на улице. Она была пуста, и сделав было шаг вперед, я почувствовала, что меня схватили за руку.       — Полагаю, тебе больше нечем заняться, раз ты блуждаешь по городу на ночь глядя.       С другой стороны улицы, куда я не догадалась посмотреть, выходя из укрытия, стоял Альфрид. Он держал меня за руку некрепко, просто, чтобы обратить на себя внимание, а не задержать, и голос его был спокоен, без следа давешнего гнева. Я даже различила в нем что-то похожее на триумф. Очевидно мое лицо выражало растерянность, и Альфрид был доволен, тем, что поймал меня.       — Ты молчишь. Я могу подумать, что тебе есть, что скрывать.       В тот момент мне действительно не пришло в голову никакого ответа, но когда Альфрид отпустил мою руку, я заговорила:       — Я блуждаю не без цели. Нужно многое обдумать.       — Не сомневаюсь, — произнес он и после паузы продолжил. –Тебя ожидает много дел. Ты еще не была в школе? Уверен, ты оценишь ее по достоинству.       Говоря со мной, Альфрид все время оглядывался, и внимание его было рассеяно. Но мне все еще было не по себе, и я старалась на него не смотреть.       — Нет. Я пойду туда завтра.       — Надеюсь, ты не заблудишься, заглядывая в каждый двор по дороге.       — Здесь… Я думала, здесь есть проход. Ошиблась.       — Я так и понял.       На улице было гораздо светлее, чем во дворе, и, осторожно подняв глаза, я смогла увидеть лицо Альфрида. Он, наконец, перестал оглядываться, и, мне показалось, слегка улыбнулся, услышав мою ложь, но, возможно, то были всего лишь тени.       Я чувствовала бы себя куда уверенней, будь вокруг люди, но, как назло, улица вдруг совсем опустела, и на ней не было никого, кто отвлек бы внимание Альфрида от меня. Было и страшно и неловко одновременно, и к тому же — совершенно непонятно, что нужно говорить, и нужно ли говорить вообще. Не было похоже, что Альфрид нарочно искал меня в городе. Очевидно, он действительно случайно меня увидел, и в какой-то момент мне показалось, что он, не желая тратить время на разговор, отвернулся, чтобы продолжить путь, но передумал и посмотрел на меня вновь.       — Когда ты врешь, у тебя рука тянется к шее. Это дурная привычка, если хочешь что-то скрыть. Да и выглядит нелепо. Как будто удавить себя хочешь платком.       К своей досаде я действительно обнаружила руку на шее. Этот бессознательный жест закрепился у меня с годами, и поначалу я едва ли вообще замечала его, чтобы иметь возможность и желание избавиться от привычки дергать узел платка. Потом это стало уже невозможным, и в моменты особенно сильных волнений, мои пальцы настолько сильно сжимали платок, что узел развязывался, и приходилось его поправлять. Это и правда было нелепо, но меня удивило, что Альфрид, за эти месяцы почти не глядевший на меня, обратил теперь внимание не только на сам жест, но и на его значение.       — Ты должна научиться себя контролировать, если хочешь задержаться в городе. Бургомистр знает, что ты здесь, — произнес Альфрид.       — Знает? Он узнал об этом только сейчас?       Мой голос слегка дрогнул, но лишь от неожиданной новости из уст Альфрида, а вовсе не от страха. Мне было безразлично, сообщили ли бургомистру о моем присутствии в городе, и с самого начала я подозревала, что информаторы не замедлят его предупредить. Хоть я и предпочла бы оставаться в тени как можно дольше, рассудок твердил мне, что рано или поздно придется оттуда выйти.       — Я сделал что мог, чтобы этого не произошло как можно дольше, — будто читая мои мысли, проговорил Альфрид.       Он стал произносить фразы медленнее обычного, каким-то особенным тоном, будто меня и вовсе рядом не было. Создавалось впечатление, что слова его падают вниз, за перила, и тонут в холодной воде.       Я вновь подняла глаза и заметила, что Альфрид не глядит на меня. Это было непривычно, потому что для него характерен был прямой взгляд на собеседника, всегда неизменно колкий. Теперь же Альфрид находил рябь воды в канале более интересной, и это придало мне смелости.       — Почему? Я в Эсгароте достаточно давно. Разве это не ваша обязанность? Докладывать обо всем бургомистру? — спросила я.       — Моя обязанность — служить городу.       Это прозвучало неубедительно, и совершенно не вязалось с тем, что я увидела и узнала в Эсгароте за последние месяцы. Однако прочтенные мною письма, заронившие зерно сомнения, давали надежду, что хотя бы часть моих заключений — всего лишь заблуждения.       — По-вашему мой приезд мог бы навредить городу? Я люблю Эсгарот, и, как и вы, всего лишь хочу быть полезной ему.       — Это неправда.       Альфрид посмотрел теперь на меня, и улыбка на его лице больше не казалась игрой теней.       — Ты бы не копалась в моих бумагах не будь твои намерения менее безобидными, — произнес он. — Да и прочие твои действия говорят об обратном. Ты думаешь о себе, а не о городе.       Я почувствовала укол в сердце и закрыла глаза: значит, моя кража все-таки открылась. Мне нечего было на это сказать, потому что проницательность Альфрида, которую он проявлял до сих пор, не оставляла ни единого шанса слукавить.       — Даже несмотря на это… Не я сообщил о тебе бургомистру. Как видишь, я не заинтересован в том, чтобы у тебя были неприятности. Полагаю, ты тоже. Поэтому верни мне письма. Их нужно сжечь, но я лучше сделаю это сам.       Мне пришлось молча кивнуть.       Не такой реакции я ожидала от Альфрида. Меня это настораживало и сбивало с толку. Не было в его голосе ни гнева, ни злобы. Со мной будто говорил все тот же мальчишка, с которым мы бегали по городским мосткам пятнадцать лет назад. Своей насмешливостью, но вместе с тем какой-то особенной грустью, голос этот ввел меня в совершенную растерянность.       — Что теперь со мной будет? — решила спросить я осторожно.       Альфрид пожал плечами.       — Это зависит от тебя и от того, будешь ли ты полезна бургомистру.       — Полезна?       — Ты же не думаешь, что он, подобно мне, оставит тебя под боком только из-за старого знакомства. Для этого должны быть более веские причины. Но пока он склонен от тебя избавиться.       — Догадываюсь, каким образом. Он хочет убрать меня с дороги, как моего отца когда-то?       Я ощутила, как чувство растерянности во мне постепенно сменяется гневом.       — Это будет просто. Только если ты не поумнеешь. Тогда ему придется считаться с тобой.       — Вы так говорите, будто не заодно с ним.       «Похоже, он действительно держит меня за дуру», — подумалось мне.       — Твоя дерзость дорого тебе обойдется, — ответил Альфрид, и в тот момент к нему вернулся его прежний тон, — Прибереги ее для иных времен, когда она будет необходима. И не пренебрегай советами знающих людей.       — Ваши советы в итоге мне обойдутся не менее дорого, не так ли?       Мой собеседник посмотрел на меня внимательно, слегка сощурившись. Самообладание вернулось к Альфриду, и он снова заговорил с этой странно знакомой мне с детства интонацией.       — Только если не будешь им следовать. Бард едва ли тебе поможет, у него свои заботы. А я помогу укрыться от ясного взора господина бургомистра. И даже закрою глаза на то, что ты воровка.       — Мое «воровство» не откроется, — произнесла я, отчего-то переняв манеру Альфрида улыбаться и растягивать слова. — Потому что вам это невыгодно. Бургомистр не обрадуется, узнав, что его первый помощник заключает сделки за его спиной. Впрочем, я подумаю о том, чтобы вернуть вам письма, если оставите в покое Барда Лучника. Даже ребенку понятно, что он не имеет отношения к контрабанде.       Я старалась говорить спокойно, но внутри все дрожало, и сердце норовило пробить грудь изнутри.       Лицо Альфрида исказилось и приняло болезненное выражение, но было ясно, что он всего лишь актерствует.       — Кто тебе рассказал о лодочнике?       — Это неважно. Я знаю, что стражники приходили обыскивать его дом. У вас не было на это права.       Альфрид снова сморщился и отвернулся от меня. Махнув рукой, он пошел вдоль по улице, а я отправилась следом, не в силах оставить вопрос открытым.       — Ты не можешь просто уйти. Я жду ответа.       Остановившись, Альфрид вздохнул, но все-таки вновь повернулся ко мне.       — Я догадываюсь, кто тебя надоумил. Кто-то из детей Барда наплел тебе о том, как плохо с их папашей обращаются власти. Но если бы ты знала о нем больше, тебе не захотелось бы за него заступаться. Он едва ли оценит твои благородные порывы, так что на твоем месте я бы поостерегся.       — Что это значит? Мне известно о семье Барда достаточно, чтобы говорить о нем, как о благородном человеке. Я никогда не поверю, что он может желать зла своим детям, подвергая их опасности. Даже если он и перевез пару лишних бочек, которые не внесли в накладную, неужели это повод оставлять детей без отца? Ты можешь говорить что угодно, но тебе не удастся убедить меня в обратном.       Альфрид слушал меня, не перебивая, но время от времени отводил глаза, будто мои слова застали его врасплох. Мне хотелось думать, что я действительно смутила его напором, но стоило мне закончить, как он произнес:       — Возможно, он действительно думает о своих детях. Но не о тебе. Вспомни о том, что это он отправил тебя к Берси Колсену. Не отпирайся, больше некому. Наверное, он думал, что сможет сделать из тебя кого-то вроде своего человека в ратуше.       — Это не так, — пыталась произнести я, но моему собеседнику это было безразлично. Он продолжил говорить, как ни в чем не бывало.       — Кстати, о старине Берси… Тебе, к моей радости, не удалось с ним встретиться, но не насторожило ли тебя это имя? — Альфрид пощелкал пальцами в воздухе, будто пытаясь вспомнить забытое. — Знакомое что-то, да? Почему-то сразу от этого имени в воздухе пахнет чем-то тухлым. Но у тебя, может, другие воспоминания? Горечь во рту? Или, возможно, гарь?       Слова Альфрида озадачили меня и сильно обеспокоили. Я немногое помнила о Берси, да и мало ли людей с таким именем в Эсгароте?       — Это не может быть он. Мне сказали, что он не выжил.       — В тот момент многие так думали. Однако он всех удивил. Особенно своего братца. Старина Берси до сих пор любит удивлять. Чего только стоят его художества.       Произнеся последнее Альфрид плюнул в озеро.       Я вдруг почувствовала, насколько замерзла и спрятала кисти рук в рукава кожуха. Тело пробирала дрожь, а зубы постукивали. Альфрид больше ничего не говорил, очевидно ожидая от меня ответа, но мысли мои были слишком беспорядочны, чтобы сказать что-то вразумительное.       Мне было жаль Берси, но с годами я совсем о нем забыла. Даже имя его, к моему стыду, почти стерлось из памяти, и, когда Бард назвал его, намекая тогда на посещение таверны, не вызвало никакой настороженности. Берси мальчишкой всегда ходил вместе с братом Брагой и Альвом, но от него никогда не исходило никакой инициативы. Он был словно тень. Пусть огромная и вполне осязаемая, но все-таки тень. Я не питала к нему злобы, а точнее будет сказать, что я вообще не замечала его. Впрочем, возможно, именно поэтому он почти исчез из моих воспоминаний.       — Пусть так, — произнесла я. — Какое это теперь имеет значение? Я всего лишь хотела поговорить с кем-то, кто расскажет мне об отце. Не больше.       — Берси вряд ли мог тебе что-то рассказать. А вот втянуть в историю — запросто. Тебе повезло, что бургомистр в тот момент не знал о тебе. Следует быть благодарной за это.       — Неведение бургомистра все равно не спасло меня от тюрьмы. Поэтому я не вижу повода быть благодарной. И возвращать письма пока не намерена. Они в надежном месте, и вы получите их, когда я буду уверена в том, что Барду Лучнику и его детям ничто не грозит.       Я поспешила закончить разговор, стараясь оставить последнее слово за собой. Не дав Альфриду успеть что-то ответить мне, я коротко кивнула ему головой и отправилась своей дорогой. К моему облегчению никто ничего не прокричал мне вдогонку, и никто не схватил меня за руку, чтобы остановить.

***

      До весны было еще далеко, но солнце уже баловало горожан теплым светом, и серые густые облака уже не мешали этому свету падать на снег, покрывающий крыши и перила мостов. Лучи порождали многочисленные волшебные блики, которые, попадая на снежный покров, превращали его в мерцающее полотно. Это радовало мое сердце, и заставляло испытывать необыкновенный восторг, не обремененный ставшей обычной для меня грустью.       Воздух в тот день не был морозным. Напротив, теплое солнце сделало его мягким, прохладным, и он лишь слегка пощипывал нос, на что жители Эсгарота ответили тем, что вышли на улицы, оживленно разговаривая, быстро перемещаясь из места в место, стремясь выполнить в такой благоприятный, безветренный день как можно больше дел.       Я тоже спешила. Моя новая должность требовала от меня полной отдачи, ведь школа оказалась в абсолютном запустении. Когда я увидела заброшенный учебный зал, в котором явно уже несколько лет не проводили занятий, мне подумалось, что это не школа вовсе: холодное помещение, забитое старой мебелью, расставленной без какого-либо определенного порядка, перевязанные бечевкой стопки книг и, почему-то, метлы и ведра с ветошью — все это создавало впечатление чердака дома какой-то старушки, что не желала избавляться от хлама, накопленного ею за всю жизнь.       И главное — холод. Холод там был такой, что кое-где виднелся иней. Конечно, на улице было еще более морозно, но вовсе не такого «уюта» ожидаешь от учебной аудитории.       Со школой меня знакомил мистер Оул, ее руководитель — человек глубоко пожилого возраста и, кажется, слепой на один глаз. Однако шаги его были тверды, а речь — разумна и правильна. Говорил он так, что его хотелось слушать, и я даже испытала горькую досаду из-за того, что мне не приходилось бывать на его лекциях. Искаженным старостью голосом медленно изрекалась фраза за фразой, и вся обстановка ветхого здания, когда-то наполненного звуками шелеста ученических тетрадей, скрипа перьев и мягкого, частого стука каблуков учителей, наводила на мысли о медленном разрушении всего города.       — Я необычайно счастлив, сударыня, что в нашу скромную обитель науки и просвещения, наконец, был прислан молодой коллега. Знаете ли, нас не так много осталось, — произнес мой проводник, когда мы дошли до аудитории, которой предстояло стать моим рабочим местом.       — Этот зал мы использовали как склад. Вы можете заметить, что здесь немного прохладно, но это вовсе не значит, что аудитория не подходит для ведения уроков. Конечно, детонька, вам придется приложить немало усилий, чтобы привести ее в порядок. Когда-то здесь проходили занятия по грамматике… Это ведь ваша компетенция, правильно говорю?.. Да. Так вот оставляю в вашем распоряжении все это достояние, не побоюсь этого слова.       Слово «достояние» было произнесено с особенным, одухотворенным выражением. Однако я, гладя на хлам в бывшем некогда учебном зале, подумала, что принять учеников смогу нескоро.       — Уверен, вы обнаружите здесь немало полезных вещей. Если вам потребуется помощь, вы знаете, где меня найти.       Старый учитель удалился, оставив меня наедине с годовой пылью. Ее там было даже больше, чем в архиве. Конечно, меня расстроило такое положение дел, но больше я была озадачена.       Вспоминая теплые и красивые, уютные аудитории и кабинеты Старой Школы, на полуразрушенную школу квартала Ремесленников с трудом можно было смотреть без слез. Однако я твердо решила заняться тем, что знала лучше всего, и к моему величайшему счастью, я не была одинока в своем стремлении возродить школу.       Сигрид отозвалась на возможность открытия новой аудитории с благоговейным трепетом. Она сама немало времени стала проводить со мной в школе, помогая разбирать старые книги, и, конечно, использовала все свои знакомства для того, чтобы распространить весть о появлении нового учителя.       Глядя на то, с какой ответственностью Сигрид выполняет всю необходимую работу, зная при этом, что я не смогу вознаградить ее за труды ничем существенным, кроме своей благодарности, я все больше восхищалась этой милой, умной девушкой. Ее сдержанность и необыкновенная воля, обычно не свойственные людям ее возраста, зачастую мне самой давали силы преодолевать вновь и вновь возникающие передо мной препятствия.       Стоит отметить, что далеко не все горожане, которых Сигрид хотела привлечь к нашему делу, откликнулись на зов. Многие искренно не понимали, зачем тратить время на обучение письму, географии или чему-то подобному, если их дети посвятят свою жизнь тому ремеслу, какое в совершенстве было освоено родителями. Рыбаки, сапожники и лодочники лишь отмахивались, усмехаясь. Однако торговцы оказались более лояльными, и из их семей к нам приходил добрый десяток ребят, оказывавших значительную помощь.       Мало-помалу мой учебный зал стал принимать надлежащий вид, но о том, чтобы проводить в нем занятия не могло быть и речи. Окна были в плачевном состоянии, полы опасно скрипели, а крыша по весне грозила изливать на головы учеников струи воды из подтаявшего на ней снега.       Для ремонта нужны были деньги, и то, где их достать занимало все мои мысли. Я решила обратиться к руководителю, чтобы выяснить, на какую сумму могу рассчитывать. «Должны же у школы быть хоть какие-то средства на хозяйственные нужды», — подумалось мне.       — Мистер Оул!       Старый учитель был туг на ухо, и мне приходилось кричать, чтобы он меня услышал.       Я застала его в кабинете естествознания, когда он наводил порядок после очередного урока. Школу посещало немного учеников, однако и те, кто приходили, далеко не всегда бывали внимательны к словам учителя. Пользуясь его глухотой, они учиняли безобразия, и после них в аудитории оставался жуткий беспорядок.       — А, это вы, мисс. Я вижу вы неплохо справляетесь с порученным вам делом, — медленно, как и всегда, проговорил учитель.       — Да… сэр, у меня к вам вопрос! Чтобы в аудитории можно было учиться, в ней необходим ремонт! В школе наверняка есть средства для подобных целей. Не могли бы вы нам выделить немножко?       — Что вы говорите? Какая мошка?       — Сэр… Деньги! Нам нужны деньги для ремонта!       Очевидно, мистер Оул меня понял, потому что его лицо изменило выражение. Он улыбнулся и кивнул головой.       — Да, детонька, ремонт нам здесь всем не помешает. И школе, и учителям…       Я вздохнула облегченно.       — Так вы дадите нам денег?       — Нет, не дам.       — Почему?       — Так у нас их нет просто. И прошу заметить, никогда и не было. Все расходы осуществляются через ратушу. Туда и идите. Я, конечно, сам должен бы… Но, у вас это лучше получится.       Нерешительность мистера Оула заставила меня покинуть школу и отправиться в ратушу для решения вопроса о снабжении. В былое время у меня бы не хватило на такое смелости, но моя маленькая победа над Альфридом, в результате которой Бард все-таки не был затронут в деле о контрабанде, а до меня все-таки дошла некая крупица информации, давала мне надежду на то, что и впредь я могла бы рассчитывать на что-то положительное.       Чем ближе я подходила к Главной площади, тем больше людей попадало в поле зрения, и все они тоже направлялись к ратуше. Выйдя на площадь, я заметила, что она не была заполнена вся, и на ней оставалось много свободного места. Такие сборы проводились, когда властям было что сказать народу, но на этот раз я не слышала звона колокола, и, возможно, поэтому людей оказалось так мало.       Лестницу ратуши охраняла группа стражников, а наверху у входа стояло несколько человек. Альфрида в его неизменно темном облачении, я заметила издалека, но другие люди были мне незнакомы. Подойдя ближе и разглядев дорогие ткани их одежд, я подумала, что это ратманы.       Альфрид стоял впереди и что-то говорил, но с дальнего края площади его вовсе не было слышно. Чтобы такого не происходило, пользовались услугами глашатаев, но Альфрид очевидно решил ими пренебречь.       Когда я подошла ближе, смогла расслышать только заключительную часть его речи:       — … и процветания. Таким образом, Городским советом будут поддерживаться любые стоящие начинания, и в случае необходимости каждый может подать соответствующее прошение совету в установленном порядке, после чего будет вынесено решение. Не стоит беспокоить совет ничтожными проектами и не нужно питать надежд на то, что вам удастся его обмануть. Обязательным условием будет являться предоставление отчета о судьбе каждой выданной вам монеты, о проделанной работе и ее результатах. На этом все. Можете расходиться.       На лицо Альфрида в минуты его речи было жалко смотреть: такого отвращения к происходящему я за свою жизнь не наблюдала ни у кого. Когда он произнес последнюю фразу, люди стали тихо перешептываться, но было ясно, что они не обрадовались. Они понимали, что такая щедрость бургомистру не свойственна, и любое его предложение, если оно касается пособий или субсидий (что казалось еще более невероятным), не вызывает ни малейшего доверия.       Те же впечатления были и у меня, однако мои мысли занимало только то, как привести школу в порядок и этим хоть как-то оправдать свое присутствие в городе. Таким образом, у меня появилось еще одно преимущество, которым я решила воспользоваться. Беспокоить Альфрида после его выступления я все-таки не решилась, но на следующий день, когда мы с Сигрид закончили разбирать очередную груду книг, я снова отправилась к ратуше.       На этот раз площадь почти пустовала. Только несколько человек вышли со стороны бокового входа с бумагами в руках, негромко переговариваясь между собой, да пара стражников прохаживалась вдоль фасада ратуши.       Солнце светило ярко. Воздух прогрелся еще больше, чем накануне, и наполнился особенным запахом, характерным для того времени года, когда начинает таять лед, освобождая озеро. Это потепление обманчиво, и хоть жители города радуются ему, они еще не спешат встречать весну. Обычно за кратковременной сменой погоды следуют повторные заморозки, еще более лютые.       Однако пока была такая возможность, люди все еще проводили много времени на улицах: дети шумно играли, торговцы еще более искусно представляли свой товар, нараспев восхваляя его и зачастую соревнуясь с менестрелями в мастерстве. Даже в квартале Бедняков все будто оживилось в стремлении напитаться теплом. Молодые люди гуляли и пели. Девушки наряжались в яркие платки и плавно вышагивали, довольные, что не нужно больше прятать лицо от холода.       Весь город зацвел. Но Главной площади это веселье не коснулось. Здесь по-прежнему было тускло и тихо, и, казалось, даже воздух все так же холоден, как и неделю назад.       Передо мной встал вопрос, как добраться до Альфрида, чтобы поговорить с ним. Можно было пройти в приемную и просидеть там пару часов, чтобы уйти ни с чем, но мне это не подходило. Задумавшись, я не спеша оправилась к ратуше, стараясь не попадаться на глаза стражникам, которые были заняты беседой друг с другом.       Подойдя ближе, я решила обойти ратушу вокруг, чтобы собраться с мыслями и еще раз подумать о том, что и как скажу Альфриду, если мне удастся увидеть его, но все решилось куда проще, чем я ожидала: тот, с кем я хотела поговорить, стоял на балконе. Очевидно, теплый воздух подействовал и на Альфрида, и он в очередной раз решил выйти из своего укрытия.       — Добрый день! — произнесла я.       Альфрид вздрогнул, очевидно, от неожиданности, но быстро оправился и сказал твердо:       — Я бы сказал вечер. Впрочем, если ты только проснулась, то можешь принимать ночь за утро, мне-то что.       Он хотел уйти, но я постаралась задержать его.       — Альфрид! Я была на площади вчера. Ты хорошо говорил. Я даже почти поверила, что это искренно. Впрочем, если тебе приходится плеваться каждый раз, когда скажешь что-то хорошее, можешь делать это пореже.       — Можно сказать точнее: не делать этого никогда.       — Можно. Ты был бы рад этому?       — Чему? Что тебе нужно? Ты тратишь мое время на пустую болтовню.       — У меня есть важный разговор. Скажем так, предложение обоюдовыгодной сделки.       Альфрид усмехнулся недоверчиво.       — Ты ничего не можешь мне предложить, кроме покоя.       — Именно это я и хочу предложить. Но ты же не хочешь, чтобы я кричала об этом отсюда? Впусти меня, и поговорим.       Альфрид закатил глаза и удалился, хлопнув дверью балкона. Однако через несколько минут я услышала звук отпирающегося замка со стороны черного хода.       Пройдя по уже знакомому мне коридору, я вновь оказалась в комнате Альфрида, и там вновь почувствовала едва уловимый пряный запах.       — Много твоего времени мне не нужно, — сказала я, когда убедилась, что меня готовы слушать. — Мне только необходимо, чтобы школе дали средства на ремонт одной из аудиторий. А ты можешь это устроить.       Альфрид вновь закатил глаза и вздохнул.       — Я так и думал. Стоило ожидать, что вы начнете вытягивать деньги, как только появится возможность.       — А ты не думал, что за сказанное вслух на площади придется отвечать? Или ты не думал, что кто-то решится воспользоваться твоим предложением? Так вот, я решилась. И пришла за тем, чтобы получить обещанное.       — И если ты ничего не получишь, то пойдешь стучаться во все дома.       — Именно. Не думай, что тебе удастся избавиться от меня, вновь упрятав в тюрьму. У меня все еще остаются твои письма. К тому же есть люди, которые знают, куда я пошла и зачем. Если я не вернусь в скором времени… Они знают, что повода на мой арест у тебя нет.       Я никому не сказала, куда я пошла и зачем. Кому я могла об этом рассказать? Безопасность Барда и Сигрид теперь была слишком хрупкой, Марии не было никакого дела до школы, а Маргарита и вовсе не отпустила бы меня. Но мне нужно было хоть чем-то защититься.       — Завела друзей, а? И почему ты решила, что я собираюсь тебе отказать?       Я открыла рот, чтобы ответить, но не произнесла ни слова. Альфрид выжидающе смотрел на меня, и, мне показалось, что он улыбнулся. Слегка заметно, лишь одним краем рта, но это была улыбка, а не усмешка. Я была в этом уверена, и потому еще более растерялась. Альфрид сел за свой стол и принялся что-то писать небрежно, знакомым мне крупным почерком.       — Завтра же к вам придет человек, который даст оценку повреждениям и определит сумму, необходимую для ремонта. Надеюсь, теперь я могу рассчитывать на покой.       Мне пришлось молча кивнуть. Я настолько была готова к яростному отпору, что такой ход дела совершенно меня озадачил.       — Ты больше не будешь караулить меня под окнами? — спросил Альфрид, подняв взгляд.       Я покачала головой.       — Это хорошо. Где выход, ты помнишь.       Сказать было больше нечего, но когда я хотела уйти, то вновь услышала голос Альфрида:       — Письма можешь оставить себе, кстати. Они мне теперь неинтересны. Это чтобы ты не думала, что тебе удастся меня шантажировать.       «Дальновиден, как всегда, не так ли?», — спросила я у себя, но озвучить вопрос не сочла нужным и лишь беззвучно вздохнула, уходя.