will you be my salvation?

Духота. Маленькая больничная палата совершенно не проветривается и давит желтыми в свете сгустившихся грозовых туч за окном стенами. Раздражающая входная щель у не закрывающейся до конца входной двери пропускает шум возни с коридора и звон каблуков. Несколько минут назад за окном была слышна сирена скорой. Хэчан с раздражением выдирает иглу капельницы, которую забыла достать медсестра. Им вообще тут всем плевать, как стало видно за эти месяцы. Его мало кто навещает и вообще, наверное, помнит, но один воспитанный знакомый иногда заносит пару пачек сигарет и освежитель для комнат. Последним Хэчан пытается избавить палату от запаха крови и смерти. Курит он по ночам на лестнице. Захватив уже ненужную кружку вместо пепельницы — он аккуратно прикрывает дверь. Лестница пыльная и используется только в случаях экстренной эвакуации, так что Хэчан спокойно пачкает больничную одежду, садясь на холодный камень. С третьего раза умирающий крикет срабатывает, и он затягивается. — Сейчас у нас будет обход. Хэчан резко оборачивается и выдыхает. — Минхен. Он появился в больнице совсем недавно, и Хэчан до сих пор так и не понял, из-за чего. Парень выглядел болезненно худым и бледным, но тему диагнозов поднимать было не принято. Они познакомились в туалете, когда Хэчан первый раз встал после наркоза и долго стоял и бездумно всматривался в свое отражение. Марк вообще странным образом был в нем заинтересован. — Веришь ли, мне так насрать. Может, хоть вспомнят, что нужно увезти капельницу, — Хэчан усмехнулся. — Опять разрешаешь им ставить пустышки. Говорю же тебе, они от тебя только избавиться хотят. Глубоко затянувшись, Хэчан обернулся на Марка и выдохнул. — А от тебя? Марк неопределенно повел плечом и, облизнув пальцы, затушил его сигарету. Несколько дней после Хэчан не позволял ставить себе капельницы, громко сопротивляясь — и иногда это выходило, если его не пичкали успокоительными и не ждали, когда его глазные яблоки закатятся и сознание покинет тело на некоторое время. Тогда Хэчан выдирал иглы сразу же, как приходил в себя. Таблетки же он прятал под язык и выплевывал после ухода врачей. С Марком они не виделись. Тот не раз упоминал, что все лекарства — не более, чем плацебо, и скорее ускорят прогресс болезни, чем хоть немного помогут. И Хэчан действительно начал верить. Его самочувствие улучшилось, тошнота и головокружение исчезли, но в трезвом уме и без обезболивающих переносить однообразные больничные дни стало невыносимо. В один из таких он потерял сознание от боли, и тогда, к счастью, Марк нашел его на лестничной клетке и привел обратно в палату, оставив отдыхать. — Я думаю, тебе здесь не место. — Предлагаешь уже сдохнуть? Меня не выпустят. — Предлагаю не спрашивать, — Марк безразлично смотрел в окно, и, казалось, глубоко о чем-то задумался. — Хочешь, чтобы я убежал? — Мы. Хэчан потянулся на кровати, садясь и обхватывая колени руками. Предложение казалось абсурдным, но он испытал странное чувство легкости. Будто бы он ждал его уже давно. — Завтра? — он в нетерпении закусил губу, продумывая, что же ему с собой взять и как остаться незамеченным. Но все оказалось проще и сложнее одновременно. Марк усмехнулся. — Сегодня ночью. Взять с собой удалось только джинсовку с пустыми карманами. От телефона Марк его отговорил — «Кому ты хочешь звонить, кроме меня? Я итак буду рядом», а более ничего не оказалось. Только медная кружка-пепельница и освежитель для воздуха. Но запаха крови нигде больше не ощущалось. Хэчан улыбнулся, подставляя лицо теплому летнему ветру. Ненависть к жизни на время куда-то исчезла и он ощутил, как ему показалось, подобие счастья и свободы, а еще — теплую руку Марка, которую он сжимал, пока они бежали куда-то в неопределенность и неспящие районы Сеула. — Ты когда-нибудь напивался? — Марк забавно сощурился и хитро улыбнулся, переводя взгляд с Хэчана на один из каннамских клубов и обратно. — Не успел, — Хэчан поджал губы. Ему и хотелось бы, но сначала не позволял возраст, а потом. Улыбка Марка лишь растянулась шире. Вывеска за спиной маняще шипела неоном. Когда Хэчан оказался в клубе, пройдя фейс-контроль и протиснувшись сквозь толпу на танцполе, Минхен исчез. Его не было буквально нигде, поскольку обходил Хэчан и зал, и барную стойку, и туалеты. Даже наклонялся заглянуть за дверцы кабинок, и он сам еще не ясно давал себе ответ, почему. Бармен долгое время не обращал внимания на него, стоящего у барной стойки, пока тот решительно не перекинулся через нее, бросив выразительный взгляд. — Две текилы. Перекричать басы стоящей рядом колонки оказалось непросто, но бармен, казалось, читал по губам, и меньше через минуту перед Хэчаном стояли два шота с лаймом и солью. Но Марк так и не пришел. Снова оглядев танцпол, Хэчан выругался, слова его утонули в шуме, а выпитый шот отдался горечью в горле. За ним опустошился и второй. Постояв у стойки, вглядываясь в ловкие движения бармена, которые постепенно начинали плыть и размазываться, Хэчан выпил третий шот и устало потер висок. Он чувствовал одиночество, ему не хватало Марка. От каждых случайных прикосновений танцующих рядом людей он вздрагивал, видя в них фельдшеров скорой с очередными дозами и неодобрительными взглядами. Почти цепи. Крепкие руки обвили его талию и замкнулись в стальной замок: — Последний для бодишота? — этот шепот Хэчан различил бы из тысячи, но все же обернулся, успокаивая свои страхи. — Марк. — Мне нравятся твои ключицы, — Хэчан закрыл глаза, смущаясь близости лица Минхена и его слов, но сделал вид, что его слепит светомузыка. И не пожалел, потому что Марк наклонился ниже и продолжил: — Позволишь? Шепот раздавался над самым ухом, и Хэчану было горячо и приятно, что он просто набрал воздух в легкие и кивнул на выдохе. На Марка хотелось смотреть. Движения Минхена были изящными и аккуратными, но в то же время четкими и осознанными — будто бы он насыпал эту гребанную соль уже сотню раз, но ключицы Хэчана оказались самыми идеально подходящими. Горячий язык медленно прошелся по ним, пока руки с цепкими пальцами крепко прижимали плечи к себе, а тягучий бит заставлял откинуть голову назад, открывая шею сильнее. Марк осушил шот и слегка зацепил зубами лимон, а Хэчан тут же почувствовал вкус текилы на губах. Хэчану быстро становится нечем дышать в клубе и из ниоткуда появляется, преследующий его призраком запах крови, поэтому они пробиваются к черному выходу. Хэчан опирается спиной о кирпичную стену и скользит вниз. Взгляд мутнеет, и он устало трет подведенные черным глаза. Марк курит сигарету, почти не вынимая ее изо рта — затяжка за затяжкой. И Хэчан обращает внимание на то, как красиво припухли его губы и как трогательно покраснел кончик носа. Ночью холодно. Он не знает, что тот здесь с ним делает — ссутулившиеся плечи и напряжённо сжавшиеся пальцы говорят о том, что ему нужно что-то сказать — но он молчит. И он действительно удивляется, когда Марк вдруг его целует. Выбрасывает недокуренную сигарету (и это действительно ему льстит) и заставляет Хэчана забраться сверху, усаживаясь на его бёдрах. Хэчан позволяет это Марку, и, наверное, слишком откровенно трется об него, на что парень закусывает губу и тихо поскуливает. Он не уверен, можно ли ему, и робко запускает руки под свободную непросохшую майку, скользит по прогибу в пояснице, прижимает к себе, и ему действительно, сильно хочется. Марк гладит пальцами плечи, грудь, косые пресса, задевает ширинку, царапает ногтями шею и вновь возвращается вниз, проводя большим пальцем по молнии. И замирает, поднимая взгляд.  — Прости.  — Нет, все нормально, — Хэчан громко дышит и Марк замечает, что глаза у него слегка покраснели — от возбуждения или от сдерживаемых слез? Он сводит брови и поджимает губы.  — Прости, Хэчан. Я не хочу портить тебя. Рука непроизвольно дергается, и Марк разрешает себе провести по его волосам, после чего Хэчан кладёт голову ему на плечо и наконец-то дает волю слезам. Донхек шел по ночной улице, не следя за направлением. В тот раз, вернувшись в клуб, они случайно разминулись, и найти Марка оказалось трудным. Боли начали снова усиливаться, и Хэчан старался мыслями отвлечь себя. За небольшой промежуток времени и нерегулярные и непонятные встречи он привязался к Марку, но до сих пор не мог дать себе объяснения, кем он мог ему приходиться. На его лице ноль эмоций. Это лицо людей, которые уже испытали все виды боли. В момент отчаяния он ищет друга в каждом прохожем, и готов доверить свою судьбу в незнакомые руки. Марк выиграл в лотерею. А Хэчан — в русскую рулетку. Уже почти ватные ноги привели к ступеням больницы, закрытой на ночь. Глаза застилала пелена, и сил стучать в дверь или кричать не было. Хэчан прислонился спиной к стене в углу, сев на последнюю мраморную ступень. Хотелось свернуться в комок, сжимать в зубах тряпку, забиться под стол и ничего не чувствовать. Нащупав в кармане куртки последние таблетки анальгетика, он дрожащей рукой положил их в рот, пытаясь проглотить со слюной. — Куда ты убежал? Я искал тебя, — Марк накрыл ладонью руку Хэчана. — Я не смог найти тебя… Мне больно, — губы дрожали, и Хэчан охрип в предрассветном холоде. — Марк, я не могу. — Потерпи, — Марк гладил его ладони и большим пальцем вытирал щеки, — Скоро пройдет. Он выглядел спокойным и заставлял верить в свои слова. Хэчан опустил голову ему на колени и прикрыл глаза. Ресницы слипались, во рту пересохло и тело пробивала мелкая дрожь. Руки Марка были теплыми, и Хэчан тянулся к ним, как котёнок. Ему отчаянно хотелось, чтобы его любили. И в руках Марка холод и боль, казалось, постепенно отступали. — Марк, можно я, — прозвучал едва различимый шепот, — покурю? Хэчан открыл глаза на каталке в коридоре. Вокруг снова туман и вакуум, в венах стальные иглы, а на подушечках пальцев сожженная кожа. Он вспоминает эти многочисленные ожоги вместе с той е г о привычкой тушить сигарету, и его начинает тошнить. Он пытается слезть с койки, вырывает иглы и смахивает банки таблеток — и делал так только о н. Вспоминает, как ночью прыгал с окна больницы и бежал. Один. Хэчан закусывает губу и сползает вниз по стене, и голова так сильно пульсирует, что в глазах у него снова темнеет и ему нечем дышать. Он вспоминает, как лежал ночью на крыльце больницы и плакал от боли. Прежде чем снова провалиться, Хэчан судорожно глотает воздух вместе со слезами и тихо скулит, сжав зубы, потому что ненавидит Марка.

Потому что его никогда не было.