Луна и волки

Луна на небе, подпрыгивая и мерцая, кружится, словно диско-шар. То, увеличиваясь в размерах, грозит вот-вот убить, то, становясь бесконечно маленькой, готова лечь на ладони серебряной монеткой. Шигараки протягивает к ней руки, хочет поймать, открывает восторженно рот, пока не понимает, что луна залетела ему прямо в глотку и там же лопнула, обжигая пищевод горько-кислой жижей. Бутылка падает на песок, а Шигараки, согнувшись пополам, весело блюет прямо на берег, прямо в набежавшую волну, пока остатки виски выливаются из бутылки. Он медленно и пьяно проводит аналогии между пустой бутылкой и пустым желудком. В конечном итоге морская вода смоет и блевоту, и виски; Шигараки сейчас совершенно не против, чтобы она и его унесла подальше от берега, от всех проблем, неудобных вопросов и стремных мыслей. Где-то за спиной Даби выдает многозадачное: — Блядь, — но расшифровывать свой посыл не торопится. То ли сочувствует, то ли обидеть хочет, то ли и то, и другое, и даже без хлеба. Похуй, сейчас настроение Шигараки не испортит даже этот ходячий сарказм. Они победили в дурацкой войне, надрали зад мерзкому мафиози с фетишем на средневековье и вправе отметить свою победу. Шигараки поднимает пустую бутылку и салютует луне, словно бы у той есть хоть какое-то желание пить в компании двух вороватого вида подонков. Ему становится смешно и мерзко одновременно. На дне бутылки остался последний глоток. Желудок в знак протеста болезненно сжимается. Но Шигараки все равно выпивает. Садится на корточки и смеется до тех пор, пока вновь не становится плохо. Жизнь без учителя полна сложностей и невзгод, но жизнь без Курогири стала почти невыносимой. Вчера они обнесли автомат с печеньем и шоколадными батончиками и просто молча набивали рты едой. Стараясь не думать о том, насколько всратое представляют из себя зрелище. Сегодня выиграли битву с мафией, отобрали злосчастную пулю, а потом Даби притащил виски. На вопрос «где взял» — загадочно промолчал. Открытую бутылку пустили по кругу: каждый настороженно принюхался, но присосался к виски только Шигараки. Ему уже давно и очень сильно хотелось напиться, но не предоставлялось ни повода, ни случая. Рвотный рефлекс настиг почти сразу, Даби в ответ только гаденько ухмыльнулся. — Что за говно? — Решил любезно поинтересоваться Шигараки. — Виски как виски. Нормальное. Я тебе не нянька: что нашел, то и взял. Не нравится — не пей. Мне больше достанется. Шигараки смерил Даби уничижительным взглядом, но бутылку не вернул. После второго глотка в больной голове слегка прояснилось, после четвертого Тога и Спиннер заявили, что не желают убирать блевотину из их убежища, поэтому если вы, идиоты, планируете продолжать, то где-то в другом месте! Шигараки помнил, точно помнил, что они с Даби от всей души послали куда подальше и Спиннера, и Тогу. Но после седьмого, восьмого, десятого глотка Шигараки Томура обнаружил себя блюющим на песчаном берегу, а луна на небе не переставала кружиться. Ни на секунду. Господи, за что все это? — Ебаный диско-шар! — пожаловался он не то Даби, не то песку. — Где? — Отозвался! Значит все-таки Даби. Он подходит ближе к Шигараки и становится рядом. — Луна. Пусть она перестанет. — Перестанет что? — Кружиться. Она кружится, а меня укачивает! — Ты просто нажрался. — Заткнись! Я ее уничтожу. М-м-м… раздражает. Даби хмыкает. — Уничтожишь луну? А силенок хватит? — Заткнись! После нее будет твоя очередь, — говорит Шигараки почти с нежностью, выпрямляется, смотрит на Даби и замирает. Тот, видимо, тоже бесконечно пьян, раз улыбается ему, Шигараки; улыбается заразительно, почти искренне, не чувствуя боли от натянутых на коже скоб. Еще немного, и рожа точно порвется в самом буквальном смысле. Но синие глаза светятся в темноте, Даби прячет руки в карманах, а на улице чертовски холодно, тем более холодно на пляже, но Шигараки почему-то не замерз. Сейчас ему жарко. Хотя кеды полностью промокли от морской воды. Он думает, что ненавидит Даби и ненавидит в нем все: его лицо, ухмылку, лоскутную кожу, волосы, прическу, контуженное чувство юмора — с самой первой их встречи и разговора, но по какой-то, лишь богам известной, причине едет с ним в одной прохудившейся лодке. И Даби с настырным упрямством вычерпывает из этой посудины соленую воду, пока Шигараки ведет их в неизвестном направлении, к хер какому знает будущему. Шигараки очень надеется, что Даби испытывает с ним схожие чувства. Обязан испытывать! Иначе зачем он здесь и сейчас. Почему они оба пьют из горла одной бутылки, а Даби, подойдя ближе, держит Шигараки под локоть, не давая упасть лицом в песок и воду. Почему-то мысль о том, что Даби может его не ненавидеть так же сильно — делает больно. Заставляет сузить подозрительно глаза. — Что? — спрашивает Даби, слегка наклонив голову. Шигараки облизывает пересохшие губы, пытается подобрать слова. В голову лезут одни только глупости, останься у него сейчас хотя бы капля виски, он обратился бы к ней за советом. — Ты меня ненавидишь? — сказать Шигараки успевает прежде, чем сообразить, что именно сказал. — О, нет! Все! С тебя хватит, — уверенно говорит Даби и, поставив Шигараки прямо, делает вид, что стряхивает с него песок, пару раз смачно лупанув по заднице. Шигараки покорно терпит. Очень удивляется тому, что терпит, очень удивляется, что покорно. Но гораздо больше его занимают ресницы Даби: густые, бесконечно длинные, как у женщины. Он никогда не видел у парней таких ресниц, ну, если только они их красят. Вот интересно, если убрать с Даби все эти железки, выровнять огрубевшую от ожогов кожу, каким будет его лицо? Шигараки приходит к выводу, что Даби будет красивым, пожалуй, даже слишком красивым; от этой мысли ему становится не по себе, и он начинает ненавидеть Даби с удвоенной силой. — Эй, лидер! — Даби щелкает перед его носом пальцами. — Ты бы отвлекся на луну, а то так смотришь, что мне уже страшно. — Да пошел ты, — беззлобно выдает Шигараки и внезапно даже для самого себя валится вперед. — Нет, ты пошел. Даби подхватывает его на лету. Его плащ пахнет чем-то неприятным: паленым и мокрым одновременно. Нет, не только плащ, сам Даби воняет горелой плотью, и от этого запаха Шигараки тошнит еще больше. Он старается прильнуть сильнее, зарыться носом в этот смрад, навечно оставив на себе чужой отпечаток. В Даби ему омерзительно все, без Даби - отвратительно скучно и бесконечно пресно. Последнее время горелый придурок стал все чаще пропадать, прикрываясь супер-важными делами во благо Лиги и ее лидера. Он запросто мог исчезнуть на день, два, неделю и даже больше. Оставляя каждый раз после своего ухода тревожное неприятное ощущение, идентифицировать которое Шигараки не то, чтобы не мог — просто не хотел. Пропадало оно лишь тогда, когда Даби возвращался. Неважно где и как они прятались, он просто и бесцеремонно возвращался в жизнь Шигараки Томуры с вечно кислым выражением морды и вместо приветствия выдавал какое-нибудь дохуя язвительное оскорбление. Шигараки посылал его в ответ, но вместе с этим облегченно выдыхал. Он потерял слишком много и слишком многих, чтобы терять кого-то еще. В конечном итоге они просто небольшая, слабая кучка неудачников, которым вместе бояться не так страшно. Но никто из них ни за что не признается в этом друг другу. Они Лига, мать его! Лига Злодеев! Да за ними все супергерои страны, да что там страны, мира! Охотятся. Шигараки горько усмехается. Что бы сказали эти самые супергерои, обнаружив вместо серьезного противника мелких пьяных воришек в жалкой лачуге? — Мы неудачники, — тихо хрипит Шигараки. — Если я соглашусь с тобой, ты же первый мне в морду и дашь, — рука Даби по-хозяйски ложится на спину. О, будь они в другой ситуации, в другом месте, в другом состоянии, Шигараки бы ему все высказал. Поставил бы на место! Точно, совершенно точно. Но сейчас от выпитого у него жутко кружится голова, а терпеть дурацкую луну, пусть она даже светит в спину, нет никаких сил. Он обреченно выдыхает и в ответ на наглое прикосновение кладет на плечо Даби свою голову. Да, так гораздо лучше. Удобнее, во всяком случае. Если не открывать глаза, например, можно притвориться, что ничего необычного или неловкого и не происходит. Он просто немного увлекся, перебрал с дешевым пойлом, а его верный соратник помог ему в трудную минуту справиться с конфузом. Это как в игре, когда твоя мана на нуле, нужен друг-товарищ, способный подсобить, вылечить, вынести. — Куда тебя нести? — слышит Шигараки насмешливый голос Даби и понимает, что последнее предложение сказал вслух. — Куда-нибудь, где нет злоебучей луны. У меня сейчас башка взорвется. Давай уйдем отсюда, почему мы вообще сюда приперлись? — Сначала ты хотел уничтожить океан, но в итоге просто залез в воду и кричал на волны, — ехидно напоминает Даби. — И ты не остановил меня? — Ну, во-первых, ты грозил меня уничтожить, если я буду тебя останавливать. — А во-вторых? — Мне было интересно, чем это закончится. Шигараки чувствует, как Даби наклоняется к нему так близко, что кончик его носа касается щеки. Нет, пока глаза закрыты — это все не по-настоящему. Пока в голове все еще шумит от виски — это все неправда. Это оно, виски, говорит за Шигараки, думает за него, тянется вверх к Даби и тянет Даби на себя. Выпитое виски целует наглого выскочку прямо в ненавистные губы, растянутые в мерзкую улыбочку, и Шигараки уверен, уверен на все сто… ну, хорошо! На девяносто девять и девять десятых процентов, что отвечает ему тоже виски, а не Даби. Нет, настоящий, всамделишный Даби, скорее всего, оттолкнул бы его, в лучшем случае. В случае худшем еще бы обругал и послал бы куда подальше. В самом поганом случае еще и припоминал бы своему Лидеру гомосячью выходку до конца дней своих, не забывая преувеличивать размер трагедии. Но этот Даби ведет себя странно. Он что-то жалобно выдыхает в губы Шигараки и обнимает на этот раз без стеснений и формальностей. Крепко, по-настоящему. Не то чтобы Шигараки есть с чем сравнить, не то чтобы он хотел сравнивать, но он только и успевает вытянуть вперед свои такие бесполезные сейчас руки, чтоб, не дай боже, не навредить. Только не сейчас, только не Даби. А тот, получив негласное разрешение, берет всю инициативу на себя. Шигараки и не знал, что прикосновения могут быть такими нежными. Даби крепко держит его, тянет за волосы, сжимая их в ладони. Шигараки дотрагивается до его волос почти аккуратно, не рискуя по-настоящему потрогать даже прядь. Их поцелуй совершенно детский, совершенно пьяный, совершенно слюнявый. Шигараки пытается представить, почему Даби не противно целоваться с ним, но не находит ответа. Да и не хочет задавать никаких вопросов. Сейчас он хочет Даби, Даби хочет его. Все просто. Они не могут оторваться друг от друга. Они совершенно не умеют целоваться. Они стукаются зубами, стонут и лижутся. Даби нехорошо скалится. Он вообще всегда либо скалится, либо безразличен. Два состояния, поди и угадай, какое лучше. Шигараки дрожит, понимает, что Даби дрожит тоже. Запоздалое чувство страха вместе со щемящим чувством потери накатывает, накрывает с головой. Забыть! Забыть! Забыть, что они сделали. Что натворили! Какую не войну, но битву выиграли! Забыть и не думать, что им просто повезло. Они целуются, потому что им страшно. Нет, даже не так, на самом деле им охуеть как страшно! Но останавливаться и сдавать назад уже слишком поздно. Иногда так случается и бывает. И почему-то случилось и стало именно с ними. — Даби! — Шигараки зовет его просто так, просто чтобы убедиться, что он тут, что он рядом, что ему это все не кажется и не снится. — Что? — Даби тяжело дышит. — Ты тоже боишься? Шигараки открывает глаза и смотрит в чужое лицо, но видит в нем лишь смятение, горе, боль и, да… — Боюсь. Страх. Страх вновь заставляет их прильнуть друг к другу. Уже не целуясь, просто крепко обнимаясь. Даби сжимает Шигараки изо всех сил, и тот отвечает ему тем же. Зубы стучат, из глаз сами собой льются слезы. Все будет хорошо. Ну, когда-нибудь точно будет. Пожалуйста, пусть будет! — У меня есть план, — тихо предлагает Шигараки. — Какой? — Давай обратим все в прах и пепел? Луна внезапно перестает кружиться, становится на место. Шигараки видит ее за плечом Даби. Полная и яркая. В голову закрадывается предательская мысль: Кто знает, сколько у них на двоих еще осталось таких лун? Даби смеется, снова отвлекая внимание Шигараки на себя. — Да. Давай. В прах и пепел. В пепел и прах. И, словно скрепляя их договор, холодный ветер с удвоенной силой гонит на берег волны.