Название временно отсутвует

      — Мааам, ну зачем мне туда ехать? — ною я, обречённо зажмурившись и втянув голову в плечи, пока мама раздраженно дёргает меня за волосы, старательно притворяясь, будто их выпрямляет, чтобы потом завить в крупные локоны. Как по мне, так КПД этих двух действий стремится к нулю.       — Неужели тебе неинтересно посмотреть на отца после стольких лет? — она отвечает вопросом на вопрос, хотя меня за это ругает.       — Чего на него смотреть? Постарел и потолстел, как пить дать.       — А на его новую семью? Что за австралийку он себе там нашёл?       — Да никакая она не австралийка! Русская иммигрантка! Тоже мне, Джейн нашлась. Женька она!       — Будь повежливее, — мама отвешивает мне затрещину расческой и продолжает свое чёрное дело.       — Слушай, — наконец, бунтую я, — если тебе интересно — сама и езжай! Я тут при чем?       — При том, что пригласили тебя одну! Мне, очевидно, там не рады! Конечно, бывшая жена! Кому я там нужна?       — А я кому? Неужели ты думаешь, что у меня нет своих дел? И вообще, я тебе не разведчица! Ну чего ты пристала к моим волосам?! Ни одна укладка на них дольше часа не держится!       — Катя, избавь меня от своих пучков и хвостов, будь так добра! Что плохого в том, чтобы выглядеть как человек?       — Можно подумать, с пучком я похожа на собаку, — моё ворчание тонет в шипении и вонючем невесомом облаке — мама льёт на меня пол-флакона лака для волос. Я судорожно кашляю и пытаюсь разогнать эту дрянь руками, но тщетно. Фу, пакость.       Выскочив из-за туалетного столика, высвобождаюсь, наконец, из маминых цепких рук. Свобода! Ура! Прячусь в своей комнате, убеждая мучительницу, что уж переодеться-то смогу сама. Ага, как же! Футболку она бракует, толстовку пытается выбросить в окно, а мои любимые кеды швыряет в дальний угол прихожей. В итоге она извлекает из закромов моего шкафа серый меланжевый пиджачок с рукавами три четверти и алую блузу свободного покроя со сборками у воротника и подола. Разумеется, и то и другое — её подарки на новый год и мой день рождения соответственно. Никакие уговоры делу не помогают, и меня почти насильно запихивают в этот кошмар.       Единственное, что мне удается отстоять — голубые джинсы скинни. На пиджак крепится брошь в виде грозди спелой красной смородины, на шею мне цепляют тяжёлую подвеску с красным камнем, а в уши втыкают серьги с красными же «каплями». Естественно, моё мнение в этом доме никого не интересует! Но апогеем издевательства над бедненькой мной становятся персиково-телесные туфли на шпильке.       — Нет! — скулю я, — ты точно смерти моей хочешь!       — Не городи ерунды, — мама морщится, втайне довольная проделанной работой, — я хочу, чтобы ты произвела впечатление.       — Если я не сломаю ноги на этих ходулях, то непременно утону в первой же луже! — я патетически и панически тычу пальцем в сторону окна, где дождь, не переставая, льёт уже несколько дней.       — Обойдешь! — непреклонно говорит мама. Как отрезала.       Иногда с ней совершенно бесполезно спорить, все равно что с паровозом. Проще отойти в сторону — здоровее будешь. Я с разнесчастным видом сажусь на низенькую скамеечку в прихожей и хватаюсь за голову. Вот ведь угораздило проболтаться ей, а! Язык мой — враг мой.       Когда папа позвонил, я чуть не грохнулась в обморок от удивления! В интересах своего бизнеса он иммигрировал в Австралию, когда мне было шесть лет, а мама уперлась и пригрозила разводом, если он уедет. Естественно, это не сработало, и она гордо подала в суд и отказалась от алиментов. Мама не хотела чтобы мы общались, не пускала меня к нему на каникулы. Естественно, он не стал хранить монашескую верность и через пару лет женился, о чем мы узнали от общих знакомых. А теперь вот они решили вернуться на родину и купили дом в частном секторе нашего города, буржуи. Их австралийский бизнес процветает, и они вполне могут нанять целый штат управляющих, а сами спокойно жить в более привычном и подходящем их возрасту климате. И папа захотел увидеться, а мама внезапно воодушевилась и развила бурную деятельность по превращению меня в образец современной безликой куклы, кои по улицам ходят пачками. Можно подумать, она не дочь на встречу с отцом отправляет, а фаворитку для организации досуга императора какого-нибудь.       — Так, все! Поднимайся, улыбку на лицо натяни — и вперёд! Макияж не размазала? Умница! Давай, топай-топай! Автобус ждать не будет! ***       Какой изувер придумал эти консервные банки, интересно мне знать? Почему у сидящих колени где-то за ушами, а стоящие не допрыгивают до поручней и вынуждены хвататься за спинки сидений? Хотя, возможно, дело в моем метре с кепкой, но все же. Беспощадные пятничные пробки заточили меня в этой железке с полусотней чужих истекающих потом и расходующих мой кислород людей, этому мучению конца и края не видно. И ладно бы хоть как-то ехали! Так нет же! Водила с идиотским усердием чередует газ и тормоз, заставляя нас качаться туда-сюда, аки сосенки на ветру. С каждой остановкой народу набивается все больше и больше. Кажется, кто-то решил, что автобус резиновый или двухэтажный. В какой-то момент меня оттесняют от спасительной спинки, и я оказываюсь зажата между людьми. Воздуха катастрофически не хватает, держаться мне решительно не за что. Да гори оно все огнём, а!       — Девушка, будьте так любезны убрать каблук с моей ноги, — доносится из-за спины сдавленная просьба.       — Бегу уже, — бурчу я себе под нос, пытаясь нащупать ногой пустой пятачок на полу. Сдержанное шипение свидетельствует о том, что попытка не удалась. Кошусь вниз. Рядом с моими типа-лабутенами мелькают явно дорогие чёрные кожаные кроссовки с очень необычной шнуровкой. Повторяю попытку отступить от их обладателя путем тарана толпы впереди меня, чем вызываю неистовую ругань. Как там закон Ньютона гласит? На всякое действие есть противодействие? В точку, дядя! Водила в очередной раз жмёт на газ, и спрессованная человеческая многоножка буквально вдавливает меня в кроссовконосца всем телом. Но есть и плюс — мне удалось переставить ноги.       — Так лучше? — сдавленно интересуюсь я, не имея возможности обернуться.       — В некотором роде, — столь же сдавленный ответ меня полностью устраивает, и я пытаюсь понять, где, собственно, катится стоит эта чёртова жестянка. Привстаю на цыпочки, подныриваю под чей-то локоть. Без толку. Ни кусочка окна я не вижу.       — Оууу, чего ты там елозишь? — тот же голос приобретает несколько хрипловатые нотки.       — Хочу узнать, какая сейчас остановка.       Очередной рывок бросает нас назад, потом вперёд, все теснее прижимая друг к другу. Понимаю, что в районе моей поясницы происходит какое-то шевеление.       — Чего ты там ищешь? — интересуюсь я, одновременно соображая, не положила ли чего ценного в задние карманы джинсов.       — Совершенно ничего. Я вообще не двигаюсь.       Такой ответ меня категорически не устраивает. Я же не дурочка, с головой дружу. Там явно что-то происходит.       — Если ты пытаешься меня облапать, то искомое несколько ниже! — злобно цежу сквозь зубы, — но только попробуй к этому самому прикоснуться — и мой каблук снова окажется на твоей ноге.       — Ну знаешь ли, — шипит незваный сосед и… Я чувствую чьи-то руки у себя на груди. — Вот теперь я тебя лапаю.       — Ах ты!.. — я не нахожу слов от возмущения и злобно топаю ногой в попытке отомстить за свою поруганную честь и достоинство.       — Уййй, девушка! Больно же! — женский крик совершенно с другой стороны даёт понять, что я осталась неотмщенной. Виновато прошу прощения, попутно стараясь обернуться и взглянуть в наглые бесстыжие глаза.       — Не попала, — нахально издевается их обладатель, не убирая рук.       — Отстань от меня! — я продолжаю злобно елозить и извиваться в попытках отдалиться от него. Фиг вам! Толпа снова бросает меня ровно в противоположную сторону. И тут я понимаю, что на моей пояснице были вовсе не его руки. В смысле, руки-то вот они, а подозрительно шевеление там не прекращается. Очень даже наоборот. Что-то давит ещё сильнее.       — Это что там? — интересуюсь почти шёпотом, с ужасом ожидая ответа.       — Ты уверена, что хочешь это знать?       — Н-нет. — И куда только мой голос подевался? Что за комариный писк?       — Убери это немедленно.       — Прости, не все в моей власти. Природа коварная штука.       — А руки тоже природа опустить не даёт?       Он решает, что замечание справедливо и опускает свои нахальные ладошки, попутно черканув по моим бедрам.       — Хватит меня лапать!       — Ты запретила трогать другое место!       Ой маманя! Роди меня обратно! Вот ведь угораздило нарваться на придурка! Или умняшку, успешно придурком прикидывающегося! Хрен редьки не слаще!       В спрессованных телах намечается просвет, и я юлой ввинчиваюсь в него, чтобы оказаться подальше от этого конкретного попутчика. В его сторону я не смотрю, ощущая, что все моё лицо до самой чёлки горит, яичницу жарить можно. К счастью, вскоре автобус останавливается на остановке, и мне удаётся прорваться к выходу. Я так спешу убраться от этого типа подальше, что промахиваюсь подошвой мимо ступеньки и цепляю её лишь каблуком.       Здравствуй, мир, вот и я! Приветствую вас, лужа, разрешите познакомиться? Хорошо хоть не лицом, хотя стоять на карачках в грязной воде тоже удовольствие ниже среднего. С трудом взгромождаюсь на второй каблук и угрюмо рассматриваю бренные останки первого. Твою ж дивизию! Нет, мне определённо не следовало слушать маму! Исподлобья оглядываюсь. Выясняется, что я вывалилась на четыре остановки раньше, а автобус уже укатил. Ломаю уцелевший каблук для симметрии и аки утка, с задранными вверх носками импровизированных балеток, ковыляю вдоль трассы. Сверху льёт дождь, а укрыться мне нечем. На запястье болтается лишь жалкая петелька — память о почившем в толкучке зонтике. Сумки я тоже лишилась, так что уехать на другом автобусе или частнике мне не грозит, да и не остановится никто. Как назло, вскоре пробка рассасывается, и пролетающие мимо машины с удовольствием брызгают на меня дрянной водицей. После третьего или четвёртого цунами выше меня ростом я перестаю этому ужасаться и целеустремлённо ковыляю до нужного мне съезда…