связанные

      – Шишо.       Тишину офиса, прерываемую разве что мерным треском электрического чайника, голос Моба не тревожит, скорее он сам растворяется в ней. Рейген только инстинктивно чуть поворачивает голову на негромкий спокойный зов, но глаз с бумаг не поднимает.       – Да, малыш?       Он прикусывает язык, вновь ловя себя на ненароком соскользнувшем с губ обращении. Мужчина знает, тот настоятельно просил его прекратить называть его так с тех пор, как пошёл в среднюю школу, и потому старается себя сдерживать – всё-таки кто он такой чтобы не уважать просьбы повзрослевшего юноши, находящегося в шаге от самостоятельной жизни? Но всё равно иногда срывается, ненамеренно; слово будто само собой живёт в его рту и терпеливо ждёт нужного момента, чтобы выпорхнуть и прозвучать. Странная вещь. Подсознательная.       Моб делает вид, будто ничего не замечает, и Рейген может только с сожалением улыбнуться ему в немом извинении.       – Вы считаете, родственные души важны? – голос не выдаёт ни единой фальшивой ноты, а юноша буравит его взглядом столь напористо, что кожа лица начинает зудеть и чесаться, словно порывается слезть с мужчины и сбежать. Не самое приятное чувство, но и противиться пристальному вниманию желания не возникает.       Рейген украдкой вздыхает, стараясь не выдавать свои ощущения, и лишь ведёт плечом, понимая, что его работа заканчивается прямо сейчас. Бухгалтерия сожрёт его живьём, но это будет уже завтра. Сегодня, думается Рейгену, если он попытается оттянуть разговор с юношей, который очевидно настроен серьёзно, выбора у него нет. В противном случае до завтра ему дожить не удастся – как минимум не позволит совесть.       Мужчина устало трёт лоб, размышляя над ответом, и, наконец, отрывается от документов, чтобы посмотреть на Моба, покойно ютящегося в углу дивана.       – Думаю, да? – тянет он, начиная свой ответ, и рассеянно копошится на столе, складывая бумажки в одну стопку. В его собственном голосе не звучит усталость, возможно, лишь задумчивость. – В смысле, каждому человеку необходим кто-то, кто понимал бы его. Это единственное, что на самом деле важно, в чём нуждаются люди, – взаимопонимание. Но роль соулмейтов сильно переоценена. Разве ты не считаешь, что ты ценен сам по себе без всяких «вторых половинок»? – Рейген усмехается, позабавлено смотря в глаза парню. – Или ты всё-таки ждёшь у моря погоды?       Мужчина не говорит ничего сверхъестественного, лишь житейскую истину, выведенную им с годами. Моб тушуется, поджимая губы, и вроде бы ничем не выдаёт свою напряжённость, но Рейген улавливает перемену настроения – воздух тяжелеет.       – У эсперов не может быть соулмейтов, – говорит юноша вместо ответа, и мужчина замирает, в глупом удивлении вперяясь взглядом в Моба, точно видит его впервые. Но нечто особенное дрожит в уголках губ парня, и тот добавляет: – Не так ли, шишо?       – Да с чего ты взял? – выпаливает Рейген, не раздумывая.       На мгновение он улавливает дребезжащий блик в глазах Моба, но юноша нисколько не меняется в лице. С возрастом понимать его становится сложнее – всё потому что молодой эспер начинает постепенно учиться использовать мимику правильно, начинает понимать, как скрывать свои эмоции по собственному желанию. И всё же для Рейгена читать Моба – вполне осуществимая задачка, как и прежде.       Кажется, пришла пора серьёзно поговорить.       – Вы сами мне сказали, – тон юноши чуть ли не снисходительный.       Рейген дёргается и едва умудряется проглотить своё изумление.       – Э? – комично приоткрыв рот, выдаёт он и указывает на себя пальцем. – Я?..       И под медленный утвердительный кивок Моба он вспоминает. И вправду, он. Он сказал это очень давно, возможно, когда мальчишка только-только перешёл в среднюю школу и, вероятно, почувствовал новую волну подросткового кризиса – многие люди находят своих соулмейтов ещё до того, как становятся студентами, и потому средняя и старшая школы – это словно сладкий букетно-конфетный период, в котором тонут такие потерянные отстранённые ребята, как Моб. Юноша тогда впервые заговорил о родственных душах, но почему-то никогда больше не возвращался к этому вопросу после сумасбродной фразы Рейгена, что он несвязанный, потому что его экстрасенсорные силы слишком велики и цельны, чтобы иметь родственную душу. Слова произнесены не столько из-за желания подбодрить мальчишку, что он не единственный, кому одиноко, сколько из на удивление правдивого опасения, что, должно быть, у Рейгена и вправду нет никого и не будет. Возможно, что-то важное заставило Моба заговорить об этом вновь.       – А, тогда... Я имел в виду... – Рейген лихорадочно ищет, что сказать, но всё же вздыхает, овладевая голосом. – Моб. Экстрасенсы, эсперы – точно такие же люди, как и все остальные, у них есть души, а значит, среди них есть и связанные. Просто, возможно, у меня вовсе нет родственной души. Скорее всего я несвязанный, но это только догадки.       Рейген беззаботно пожимает плечами, как бы говоря, что эта тема его нисколько не задевает. Огромное количество мыслей прошло через его голову в своё время, был и страх остаться в одиночестве – душащий, сжирающий. Но прямо сейчас он чувствует себя гармонично, и дело далеко не в наличии или отсутствии у него соулмейта. Он улыбается Мобу, подцепляя пиджак со спинки кресла, и перекидывает одежду через плечо.       – И к тому же ни я, ни кто-либо другой не может сказать мне наверняка. Люди находят друг друга и в пятьдесят, и в восемьдесят. Кто знает, возможно, есть кто-то, кто станет мне хорошим другом, или... – он осекается, затухая, стараясь не думать о холоде, который до сих пор пробирается к его кровати поздней ночью. – В общем, тебе не стоит переживать, Мобу. У тебя ещё огромное количество времени впереди.       Юноша смотрит на него прямо и открыто, как если бы был способен заглянуть за плотно прикрытые костяные ставни и убедиться в искренности слов своего учителя. Рейген не знает, что он там, внутри него, находит и искал ли что-либо вообще, но Моб остаётся довольным.       – А вы...       – Давай сходим перекусить? – обрывает его на середине фразы Рейген и неровно улыбается ему: он не сбегает, просто оттягивает момент и просит небольшую передышку.       Не всё сразу, Моб, не всё сразу. .       – Мне казалось, раз эсперы связаны с потусторонним миром, мы выбиваемся из... так называемых списков, которые составила Вселенная, – Моб произносит свои слова спокойно, и по его голосу слышно, что он и сам не знает, чему верить.       Рейген улыбается.       – Брось, – смеётся он, скашивая глаза вверх, на лицо неторопливо шагающего рядом Моба. Можно подумать, будто юноше всё равно, но мужчина видит отпечаток румяного оттенка на его скуле. – Твой брат нашёл родственную душу в тринадцать лет, правильно? Серизава ещё никому не говорил, но у него на лбу неоновыми буквами написано: «я встретил свою половинку», а он явно будет постарше тебя.       Моб обращает удивлённый взгляд к учителю, и тот с готовностью кивает, мол, да-да, наш старина Серизава цветёт и пахнет с десяти до восьми каждый рабочий день и впервые за несколько лет просится в отпуск.       – Но тогда почему у меня нет никаких меток? – всё же спрашивает Моб, и Рейген хмурится.       Вопрос его отчего-то смущает: то ли своей наивностью, то ли чувством дежавю, будто мужчина слышит себя восемнадцатилетнего, стоящего перед зеркалом и упрямо пытающегося найти ответы, которых ни у кого нет.       – Бывает и такое, – избавляясь от оцепенения, простодушно произносит Рейген, точно он о погоде в Египте разговаривает – словом, как если бы поднятая тема его нисколько не касалась. – Знаешь, как если бы кто-то, кто распределял души на пары, решил, что именно ты и твой предназначенный справитесь без всяких подсказок. Возможно, ваша связь настолько крепка, что вы узнаете друг друга с первого взгляда. Или, эмн...       Бойкая вязь слов прерывается, и Рейген даже оправдание себе придумать не успевает.       – Что? – тормозя шаг, выпаливает Моб, точно ему не терпится услышать то, что скажет ему мужчина. Юноша останавливается окончательно на смутно знакомом мосту, и стоит, выжидая, явно не собираясь сдвигаться с места, пока они не договорят.       Рейген беззлобно цыкает, мимолётно сдержанно выдыхая сквозь стиснутые зубы: вырастил на свою голову манипулятора. Потушенная улыбка касается его губ, прежде чем он встаёт напротив Моба, опираясь рукой, в которой сжат помятый пиджак, на перила сбоку, и всё-таки договаривает, как от него и хотят.       – Или после первого поцелуя, малыш, – усмехается мужчина, мазнув взглядом от дрогнувших зрачков до поджатых тонких губ, и качает головой, отворачиваясь к мерно гаснувшему закату, лишь бы не чувствовать себя смущённым перед мальчишкой. – Есть и такое. Что связь даёт о себе знать только при первом прикосновении, возможно, каком-нибудь особенном. Первый поцелуй, первый... кхм, секс. Ты же уже большой мальчик, с тобой можно говорить о таком?       Рейген вздёргивает брови, сияя ухмылкой, но хрипло смеётся, чувствуя болезненный укол совести: опять он ляпает нечто глупое и неуместное. Мужчина мельком облизывает пересохшие губы и вновь тупит взгляд в горизонт, решая, что нужно выворачиваться из сгустившегося вокруг их фигур неловкого молчания.       – А, да, я не придумываю, я действительно знаю парочку таких ребят, у которых не было меток, но они-       Ему не позволяют договорить.       Холодные (от волнения?) пальцы осторожно дотрагиваются до его подбородка, прося замолчать и приподнять голову, а после его накрывает сухое незнакомое тепло, столь человеческое, что в груди щемит сердце. В губы будто бы изнутри вонзаются мелкие-мелкие иголки – и всё с непривычки: Рейген не помнит, когда его в последний раз целовали. Он лишь думает, прикрывая потяжелевшие веки, что столь трепетно и умоляюще – никогда прежде.       И единственный подаренный поцелуй показался бы ему в равной доле и превосходным, и грустным, отдающим подростковым отчаянием,       если бы не звучный многоречивый щелчок в груди, с которым распахивается засов на грудной клетке.       Рейген раскрывает глаза, расфокусированным взглядом натыкаясь на точно такие же, как и у него, расширившиеся тёмные зрачки, в которых читается удивление, но больше – ликование и поистине мальчишеское счастье.       Мужчина отстраняется, но не дальше, чем на шаг от возбуждённо вздымающейся груди Моба, который увлечённо и выжидающе всматривается в лицо своего учителя. Он доволен, доволен до пульсирующей в ушах крови, и Рейгену кажется, он и сам слышит, как чужое сердце, оторопело сокращаясь, выстукивает: «Мы предназначены друг для друга. Только друг для друга». Должно быть, он слышит это, потому что собственное нисколько не отстаёт от сумасшедшего ритма.       Рейген прячет горящее лицо в изгибе локтя, жмурит с силой глаза до расплывающихся мутных пятен под веками, точно пытается проверить, не проснётся ли он под своим осточертевшим потолком в компании смятой в руках подушки, но вновь и вновь перед ним оказывается только смущённо-предвкушающее выражение лица Моба. Тот явно сдерживается из последних сил, чтобы не сгрести мужчину в охапку и не прервать его стихающий приступ паники.       Рейген всё-таки берёт себя в руки.       И протягивает Мобу раскрытую ладонь, старательно пряча от чужого взгляда свои горящие щёки и рвущуюся наружу дурацкую улыбку.       – Пойдём... – зовёт он негромко, ощущая, как правильно пальцы юноши переплетаются с его. – Мы собирались поесть.