В книге всё было по-другому

      Если бы Эд мог точно объяснить, что его цепануло в белозубом обаяшке с пиара — он бы объяснил.       Но всё, что он может сейчас, это отхлебнуть бабское сладкое недо-пиво и откинуться на спинку продавленного бабушкиного кресла, которое кишило всякой дрянью, пока этот белобрысый бублик наигрывает какие-то простенькие аккорды на старой гитаре; несомненно, во всех традициях глупых рассказов про любовь, потрёпанной и дребезжащей неприятными отзвуками истёртых струн.       За окном едва-едва голубой рассвет — или очередной зачинающийся закат; Эд подвергает большому сомнению существование всего окружающего, поэтому не смотрит на часы, которые покажут ему, даст Бог, — или часовщик, — хотя бы одну стрелку. Он не придаёт значения буквально ничему, ставит на пыльный трёхногий столик золотисто-пенистую бутылку и достаёт «Винстон» с лёгкой, совмещённой кнопкой. Это не его — Егора, который в упор кашляет, если затягивается сигаретками без кнопки вовсе; Эд смеётся каждый раз, когда видит его в курилке, но очень по-доброму.       Он вообще добрый-злой сказочник, который сам не может определиться с концовкой каждой из его глупых историй, которые вплетаются в треки тёмными нитями бессилия и бедности, обещаниями забрать своё и погрясть в нирване так, как в самой «Нирване» погряз он. Её ещё никто не слышал, а большинство вообще понятия не имеет, что он и есть таинственный Скруджи — и Егор в том числе.       Эду кажется, что эта милая ромашка, если узнает, что он играет из себя плохого, вылезшего из грязи гангста-рэпера, посмотрит на него с таким презрением, будто Эд своим существованием испачкал его; но Эд в принципе не имеет особых страхов — только разве что за здоровье мамы, и что Булка, который рядом с мечтательным видом — впервые по-настоящему наедине, а не под свист ветра и хохот четверокурсников неподалёку — поёт ему свои глупые песни.       Эд только сейчас понимает, насколько сильно он влюблён.       Эд почти уверен, что так не бывает — и сейчас он проснётся носом в чернилах, оказавшись в начале двадцатого века, одиноким писателем-фантастом, который в перерывах между кабаками и кабаре пишет свои никчёмные, грудами жёлтой бумаги копящиеся в шкафах рассказы; что мобильники, сигареты, застеклённые лоджии многоэтажек и пиво «Эсса» с ананасом, или с вишней, он просто выдумал в своей голове, чтобы придать синим глазам напротив — и белым зубам напротив — чуть больше шарма и важности, чем в них уже есть.       Булаткин нравился ему уже очень давно — с момента, как они встретились в поточке; вернее, Эд просто споткнулся, как клуша, и чуть не собрал носом его модные кроссы. Ему показалось, что Егор такой самолюбивый — и красивый, — ублюдок, мальчик клише-американского-сериала, с безупречной внешностью, татуировками и потерянной в четырнадцать девственностью с главной красавицей — и, несомненно, чирлидершей, — школы. Потом, правда, он очень смешно опрокинул на себя картошку в столовке, кашлял, пока курил после какого-то там зачёта, зацепился лямкой рюкзака за турникет на входе в корпус — и полностью поменял отношение Эда к нему, потому что ему никогда не нужен был мальчик-жвачка, и ему в принципе не нужны были мальчики, а потом появился Егорка-пацан-из-Пензы, который любил татуировки и цепи так же сильно, как Эд.       И Выграновский не уверен, что это судьба в полной мере, но Булаткин точно заставляет его сердце грохотать чаще — чуть сильнее, чем от любой девчонки до него.       По этой причине Эд уговорил своего друга Антона, чтобы его парень Арс притащил на намечающуюся тусовку своего друга Егора, который оказался не Булавкиным, а Булаткиным, но это ни коим образом не заставило Эда бросить это глупое прозвище. И всё это ради того, чтобы Антон с Арсом спали на диване в гостиной, Дана сидела на кресле поновее, а остальные вообще разбрелись без направления или точного адреса. Но Эду искренне всё равно — перед ним стоит задача намного серьёзнее, чем собирать бухих друзей по микрорайону; проверить, насколько он пропил свой мозг дешёвой водкой и правда ли, что сейчас между «я берегу» и «тебя внутри разбитой души», белобрысый пацан почти-его-мечты улыбается ему так, словно песня вообще не о расставании.       И плевать, что у Эда от этой жуткой гитары ужасно вянут уши — Егору все эти его напевы он готов простить, даже если бы тот сейчас жутко раздражающе щёлкал ручкой в такт.       Пиво устало действует на раскисшие мозги, и пагубно — на желудок; песни Егора отвратительно влияют только на сердце и на воспалённый влюблённостью разум Выграновского, но он не сильно жалуется. Егор перескакивает со своих песен, которые он слишком доверительно поёт Эду и лыбится, замечая неподдельный интерес, на чужие, но смутно знакомые — про зимы, про потери и про снега. Эд закидывает голову на шатающуюся спинку этого выцветшего кресла и вертит бутылку в чернильных руках.       — Привет, мы никогда не говорили «нет», — хрипит он в поддержку, но дальше не знает слов и забивает, в один присест выхлёбывая треть бутылки за раз, а потом затягивается без спросу взятыми чужими сигаретами на фоне расцветающего разными красками неба.       Чёлка Егора отливает розовым цветом, сам Егор пространно глядит то на перья облаков, то на струны, то на Эда — совсем мельком; но достаточно, чтобы внутренняя девочка Выграновского заверещала от восторга. Балкон давно прокуренный, и это только усиливает чувство, что Эд вот-вот всё потеряет, окажется если не в двадцатом веке, то хотя бы один в собственной грязной хате, которая сейчас чуть светлее даже, чем всегда. Он смотрит на Булаткина настолько долго, насколько у него на это есть силы, сжирает взглядом каждую чёрточку на идеальном лице неидеального парня.       Егор повторяет припев много-много раз, а потом затихает, замерев в том же положении и смотрит на виднеющиеся с высоты двенадцатого этажа девятиэтажки.       Эд открывает глаза и с удивлением понимает, что ничего не изменилось. Возможно, курить косяк, который дал ему Антон, не стоило, чтобы приходы не ловить — но Выграновскому слишком хорошо сейчас, чтобы задумываться о чём-то, кроме того, насколько воздух пыльный утром и что Егор красивый такой.       — А я Скруджи, — роняет он просто так, потому что ему кажется, что он сейчас на всё имеет право и останется безнаказанным.       И правда остаётся — где-то какие-то силы спускают ему с рук и эти юношеские глупости, которые, по словам взрослых и угрюмых людей, потом не помогут ему на жизнь заработать.       — Да я знаю, — хмыкает с полуулыбкой Егор. — Жизнь оставила шрамы, Тони Монтана-а, — пропевает даже, совсем фальшиво гундося.       Эд удивляется, конечно, но потом простецки усмехается — делов-то.       — Слушаешь.       — Ага, не то слово. По тебе сложно было не догадаться, что ты Скря.       — Отвратительное прозвище, — с улыбкой мотает башкой до головокружения Эд.       — А мне нравится.       — А мне нет, — перечит Выграновский.       — А мне нравится.       Эд кивает в конце концов — пускай.       За окнами неброский мир, чёрно-белой полоской дни, один из которых сегодня скрашивает Егор, который пришёл, оказался мировым парнем, который в состоянии выхлебать три стопки текилы за раз, и поглядывал на него весь вечер.       Солнце задорно и глумливо светит прямо Эду в глаза.       — И что, это даже не испортило твоё мнение обо мне?       — Да ты же классный, — хмыкает Егор. — Плохой пар-рень, Скр-руджи, — рычит он.       Эд думает, что в его сказке они самый клишированный тандем — плохой парень и хорошая булка. Эд немного фуд-фетишист, совсем чуть-чуть, но его это мало волнует. Он делает глоток из бутылки, а потом, ненароком прикрыв тяжёлые от травы веки, поднимает их, чувствуя себя должным, и обнаруживает Егора прямо перед своим креслом, пачкающего руки о подлокотники и склоняющегося к нему.       В принципе, Эда совсем ничего не останавливает сейчас, чтобы положить начало романтической линии двух главных героев — и он не тормозит даже без всяких батончиков.       Эд негнущимися под алкоголем пальцами с красноречивым «hard» давит на его шею и даже приподнимается сам — он не знает, много ли страниц уже написано, и не достаточно ли быстро развивается их роман, потому что он и писака, и герой — и у него нет возможности всё это переделать; а ещё Егор сказал, что он классный — и никаких сюжетных дыр. Эд почти уверен, что в книге всё было по-другому, потому что он сюжетом вертеть может как ему угодно будет — и никто не сможет переписать глупый рассказ не очень далёкого мальчика. В жизни нет героев, в жизни нет злодеев, есть только какая-то поеботическая карусель, которая, как в лучших артхаусах, сейчас станет хрустальной и взлетит на Венеру, чтобы на титановых свинюшках зелёного цвета продолжать катать их, беспечных и молодых, вопреки тому, что карусели не для взрослых.       Они ещё дети — пока солнце чертит яркие полосы на стёклах и пыльной мебели; и будут ими, пока голубой рассвет не станет новым днём, когда Эд будет ворчать, что его слепит и у него голова болит от этого грёбанного солнца, которое очень привычно рыжее и кажущееся людям золотым.       Отбрасывающее блики с серёжки Егора, который перехватывает чужие пухлые губы и почти сразу языком задевает пирсинг на языке. Эд сжимает чужие щёки пальцами и ворошит светлые волосы, из-за чего Егор отстраняется и улыбается чуть обиженно со слабым, почти трогательным «эй» и мягким смехом; а потом снова лезет целоваться.       Эд не успевает спохватиться, и чужие губы резко пропадают, а Булаткин с наглой кошачьей улыбкой сидит на его месте.       — Ты это всё ради кресла, да? — усмехается Эд, теперь сам упираясь ладонями в грубую ткань подлокотников.       Егор смеётся снова, и Эд ловит себя на мысли, что все эти глупые слова про искристый смех не такие уж и глупые, потому что у Егора он именно такой — звонкий и игристый, как бутылка и шампанское в нём; как этот то ли «смех звёзд», то ли «вкус звёзд», как скажут в фильме, который Егор потом обязательно заставит его смотреть, потому что Эд будет его парнем, а Булаткин любит мелодрамы. И поёт мелодрамы.       Это непременно случится, а пока Егор только с улыбкой просит, вытянув татуированную руку.       — Подай гитару, хорошо звучит. Хочу ещё.       — Ужасно звучит, она вся расстроенная, — фыркает Эд, но за гитарой тянется, потому что желание подольше прописать в своей голове, какой у Егора голос красивый, всё-таки чуть сильнее.       — Сейчас я буду расстроенный, если ты не дашь мне гитару, — шутит Егор и получает гриф прямо в руку. — Спасибо, Скря.       — Да завали ты.       — Будешь со мной встречаться?       — Буду.       Вот так просто.       — А если я буду продолжать называть тебя «Скря» или «уткой»?       — Всё равно буду, но обиженно.       Егор смеётся, ржёт уже совсем не со вкусом звёзд и, кажется, даже будит Арса в гостиной; им в стекло прилетает носок, но Эд только вздрагивает и плюхается на стул, расходясь в беззвучном смехе. Тот далеко не такой же удобный и мягкий, но сильно это ничего не меняет. Егор рассказывает, что Эд давно нравится ему, что он приглядывается к его чернеющей постепенно фигурке с первого курса, что сначала он и правда казался тупым и громким, а потом — весёлым и расслабленным. Что эта вечеринка была лишь поводом — обычно он не пьёт три рюмки текилы подряд, и он точно всё вспомнит, когда они лягут в восемь утра, а проснутся в четыре дай боже. Будут обниматься во сне, — думает Эд, и это классно. Давно пора.       Егор продолжает перебирать пальцами поношенные струны в незатейливой песне про закаты, и рассветы, глядя на потихоньку просыпающийся город, словно ведущий в глупой старой игре из детства. Эда потихоньку отпускает с косяка, и ощущение, что он герой подростковой книжки, или плохого фанфика, даже не зная, что лучше, — растворяется постепенно вместе с пересечением стрелкой часов семёрки.       Никаких сюжетных поворотов, драм и долгих конфликтов — только солнце, падающее на глаза теперь Егору и греющее Эду руки.       Сказка заканчивается на доброй ноте — Эд не просыпается в комнате с перепачканным в чернилах лицом и не идёт в кабаки, чтобы на секунду забыть о том, как ужасна и бедна его ненужная жизнь; он сидит на жёстком стуле с подступающим сушняком и смотрит на пацана из потока, который как-то слишком неожиданно стал его парнем. Но Эд, в целом, не против, особенно, если завтра тот принесёт ему стакан воды. Егор улыбается ему опять, ласково и почти очарованно, и Выграновского хватает лишь на эти два эпитета прежде, чем все слова в его голове перестают вовсе сплетаться во что-то целостное.       Эд перехватывает с подоконника своё пиво и присасывается к горлышку.