Lilium

Ощущение полёта охватывает маленького Хуа Чэна, заставляя переворачиваться всё внутри: абсолютная свобода вперемешку с липким страхом, потому что за спиной нет спасительной пары крыльев, и он обречён разбиться. В такой шумной, тесной толпе никто и не заметит безымянного мальчишку в грязных одеждах — растопчут и не задумаются. Он крепко жмурит глаза, не рассчитывая на спасение, но секунды идут, а он всё не чувствует боли, ведь вместо неё приходят тёплые, надёжные объятия, в которых ощущаешь себя таким защищённым, словно вновь оказался в утробе матери. Хуа Чэн хочет запомнить это чувство навечно, впитать в себя каждой клеточкой тела: уютно и мягко, как будто для того, кто его держит, нет ничего важнее на свете, чем его хрупкая детская жизнь. Он зачарованно смотрит на красивое лицо, с которого слетела золотая маска: с правильными чертами, с тонкой линией губ и приковывающими к себе глазами, в которых скрывается столько душевного тепла, но вместе с тем и твёрдой решимости, что Хуа Чэн понимает: перед ним воистину самый настоящий бог. Вместе с этим трепетным чувством в лёгких пускают свои ростки первые белоснежные цветы. Когда Хуа Чэн сбегает из дворца и прячется в каком-то неприметном проулке, он начинает кашлять, судорожно задыхаться, скрести ногтями по горлу, и в уголках глаз скапливаются слёзы, стекая по щекам, размазывают по ним грязь. Тяжёлая догадка, в которую до последнего не хочется верить, всплывает в запутавшихся мыслях, и спустя мучительные мгновения в трясущихся ладошках оказывается первый расцветший бутон белой лилии, окроплённый его собственной кровью. Он смотрит на него сначала удивлённо — не может поверить в происходящее, сердце заполошно колотится от осознания, что случай подарил ему самую большую радость — и самую большую боль. Он поглаживает нежные лепестки, бережно стирает с них алые капли, оставляя нечёткие розовые разводы, и прячет цветок в свои потрёпанные одежды — хранит до тех пор, пока тот не высыхает. Хуа Чэн не сомневался, что так случится, будто это было безжалостно высечено на его горькой судьбе звёздами, увешивающими небо. С чувством любви в груди медленно зарождается неминуемая, как он считает, погибель.

***

Спустя три года Хуа Чэн знает о белых лилиях всё: каждое из существующих значений, которое удалось хоть краем глаза заметить в не самым честным путём добытых свитках. Он аккуратно сплёвывает очередной цветок, раздирающий ему горло (он уже почти привык к этой боли, к этой наполненности лёгких, из-за которой за каждый глоток воздуха приходится буквально бороться), и в голове мантрой всплывает одно из значений: «Чистота и невинность». Слова, которые так подходят Его Высочеству наследному принцу. Если можно его описать, то только так — и никак иначе, считает Хуа Чэн. Вознёсшийся благодаря своим помыслам и деяниям, верный своему пути самосовершенствования — закравшийся так крепко в сердце Хуа Чэна, что вырвать его оттуда возможно только вместе с этим самым злосчастным органом. Хуа Чэн каждый день прибегает в маленький храм — его единственное пристанище в этом отчаянном мире, единственное место, откуда его не гонят криками и побоями. Иногда ему даже кажется, что и дышать здесь становится легче, и тяжесть от лёгких отступает — кратковременное спасение от не дающих покоя мук. Глубина охвативших чувств поражает даже его самого: лилии своими корнями засели крепко, не прекращают усердно рваться наружу, и Хуа Чэн принимает их, учится с этим жить. Статуя бога в храме сделана не очень искусно, высечена грубо, будто без должного почтения и на скорую руку. В месте, где кисть должна обхватывать нежный цветок, зияет неприглядное отверстие. Но оно не пустует: сквозь него пропущен гибкий зелёный стебель, на котором покоится изящный распустившийся бутон: белый, словно первый снег, с чуть жёлтой сердцевиной — яркое, приковывающее к себе внимание пятно на фоне общей невзрачности внутреннего убранства храма. Никто не мог бы сказать на самом деле (и никому, по правде, нет до этого дела), откуда здесь постоянно, словно по волшебству или велению небожителей, появляются свежие, услаждающие взор цветы — они сменяются, не успев ещё потерять терпкую вуаль своего аромата и привлекательности вида. Только Хуа Чэн знает, что эти лилии появились благодаря богу во имя его — порождённая болью красота, сплетённая с искренностью, преданностью, любовью. Се Лянь говорит жить ради него — Хуа Чэн уже давно вверил своё существование в чужие, тёплые ладони. Се Лянь говорит, что ему нравится принесённый цветок, — Хуа Чэн чувствует, как от этих слов внутри него распускаются ещё тысячи.

***

Хуа Чэн в числе первых стремится попасть на войну, первым рвётся в бой, рубит врагов с размахом, с холодной яростью во взгляде и следует только за одной фигурой. «Величественность и слава», — проносится при виде неё в голове, когда во время сражения он старается не обращать внимания на боль в лёгких — она будет только отвлекать от нанесения сокрушающих ударов, и цветы застревают в горле, не позволяя ровно дышать. И неясно, стекает с губ алая струйка крови от полученных ранений или от рвущих его изнутри цветов. Вокруг царит хаос, всё наполнено пронзительными криками боли, от которых пробегает неприятный холодок по коже, лязг клинков отдаётся звенящим эхом, воздух пропитан тяжёлым, удушливым запахом пота и крови — ядовитая смесь, щекочущая ноздри. Но никто не умирает на поле боя так же медленно и неизбежно, как он, и никто не рвётся в бой так же рьяно и самоотверженно, как он. «Умереть в сражении за вас для меня самая большая честь».

***

У существования в виде бесплотного огонька есть единственный плюс: отсутствие месива из крови и лилий, беспрестанно рвущегося наружу. Хуа Чэну эти его страдания из жизни кажутся такими ничтожными по сравнению со всей той болью, через которую приходится пройти его божеству. Несправедливо. Отчаяние охватывает всю его маленькую трепещущую сущность, умещающуюся на ладони, когда он понимает, что совершенно ничем не может помочь: не может даже коснуться, не то что утешить, согреть, заключить в такие же надёжные объятия, какие когда-то спасли его самого от неминуемой гибели, от всепоглощающего разрушения. Он не может оградить ото всех сокрушающих бед, спрятать ото всего жестокого мира, оберегать, заботиться, любить — даже если это убьёт его самого. Хуа Чэн может только беспокойно метаться из стороны в сторону, мерцать холодными огненными переливами — бесполезно и безнадёжно. Он всё ещё может говорить, и слова не душит подкатывающий к горлу ком. «Я поклялся никогда не упокоиться с миром». Он клянётся любыми способами вновь обзавестись собственным телом — даже если оно кровоточит, расцветает болезненной красотой, даже если его разорвёт на мелкие клочья — он сделает всё, чтобы защитить то единственно ему дорогое. Только одна причина заставляет так жертвовать собой без раздумий и малейших колебаний. «У меня есть возлюбленный в этом мире».

***

У Мин стоит, преклонив колено. Под улыбающейся белой маской не видно, как к подбородку изо рта тонкой струйкой стекает кровь. Он сдерживает стремящийся вырваться наружу кашель — новоприобретённое призрачное тело всё ещё напоминает о чувствах своего владельца, хоть это и ни к чему: он сам всегда знает и помнит о них, они отпечатаны в самом его существе, так естественны и неоспоримы, будут преследовать его в каждой из жизней, в каждом из разрушенных миров, но именно ради них он и будет восставать вновь и вновь даже из мёртвых. Безликой чёрной тенью У Мин беспрекословно следует всем приказам: он полезен, он наконец-то нужен, и он докажет это во что бы то ни стало. Он во второй раз без малейших колебаний и сожалений отдаёт свою жизнь за Его Высочество наследного принца, позволяя тысячам обезумевших от жажды мести душ пронзить его и обратить в ничто. В голове крутится единственная неоспоримая мысль: «Я ваш самый преданный верующий».

***

В мёртвых лёгких ни грамма воздуха, только белыми лепестками губительно расцветает жизнь. Хуа Чэн с надрывом кашляет лилиями, давится огромными бутонами, окрашенными алыми пятнами крови. Приторный запах давно уже въелся под корочку мозга, пропитал каждую клеточку тела — больше не тошнит от его излишней сладости, только чуть щекочет крылья носа. Он ловит цветы в ладони, но их слишком много, и вокруг уже растекается кровавая лужа с белым покровом из лилий. У Хуа Чэна бессмертное тело, но смертельная болезнь всё равно продолжает расти вместе с глубиной его неугасающих чувств, с каждым мгновением становящихся всё отчаяннее и крепче. Он не знает, как долго он сможет так продержаться, только уверен, что должен сделать всё посильное, чтобы стать ближе к Се Ляню хотя бы на шаг. Земли под горой Тунлу испещрены хитросплетением пещер, под мрачными сводами которых скрываются тысячи статуй одного-единственного божества, поражающие своим великолепием, удивительной точностью деталей, утончённостью и изяществом образов и поз. Сотни метров холодного пола устланы белоснежным, с примесью алого ковром. Цветов так много, что невозможно шагнуть, не задев носком чёрного сапога хотя бы один нежный бутон, поэтому ступать приходится предельно осторожно. Призрачные бабочки могли бы с лёгкостью справиться с этой проблемой, вмиг растворить цветы до белой пыли, а затем раствориться вслед за ними — не осталось бы и следа. Хуа Чэн не решается.

***

Первая встреча лицом к лицу спустя восемьсот лет заставляет Хуа Чэна нервничать. Внешне он абсолютно спокоен, расслаблен, ведёт себя непринуждённо, но внутри всё сжимается от подкатывающего к горлу приступа кашля, когда его холодная ладонь оказывается в другой тёплой ладони — той самой, что когда-то спасла ему жизнь. Се Лянь говорит ему о судьбе, но Хуа Чэн знает, что его уже задолго до этого момента была предопределена. А позже эти же пальцы вплетаются в его волосы, перебирают неспешно пряди, и Хуа Чэн лишь сжимает ладони в кулаки до побелевших костяшек пальцев — не здесь, не сейчас, нельзя. Последующие приключения кажутся жутким испытанием, в которых боль в лёгких достигает своего апогея, готовая вырваться наружу тысячью белых лепестков, потому что всё ещё нельзя выдать себя — слишком страшно спугнуть. Хуа Чэн боится узнать реакцию, увидеть в чужих глазах непонимание и отвращение к такому жалкому существу, как он. Ещё больше он боится увидеть в них сочувствие. И совсем уж не верит, что в этих ясных глазах сможет прочитать что-то, хотя бы отдалённо похожее на любовь. Он почти что уверен только в том, что Се Лянь не будет задавать вопросов — просто улыбнётся и сделает вид, будто ничего не произошло, в то время как Хуа Чэну хочется вслух закричать. Он глотает свой крик вместе с кровавым бутоном. Когда они расстаются, он кашляет цветами без перерыва два дня.

***

В Призрачном городе витает слабый аромат лилий, подобно незримому, но вечно сопровождающему тебя туману. Он пропитывает его до самого основания, становится незаменимой частью, без которой даже невозможно себе представить шумные улочки, наполненные всеми видами нечисти. Игорный дом весь украшен расписными вазами, в которых изящные белые букеты выгодно подчёркивают роскошь данного места. Се Ляня поражает эта красота — как будто не зря Хуа Чэн зовётся «Собирателем цветов под кровавым дождём». Он не может не признать, что немного приторный аромат лилий теперь чётко ассоциируется у него с чем-то надёжным и безопасным, от него в груди разливается тепло, и кажется, будто всё обязательно будет хорошо, а проблемы вмиг разрешатся. Се Лянь невольно задумывается, что лилии очень подходят Хуа Чэну: стойкие и горделивые, но не обделённые утончённостью и мягкостью линий. Хотя стоит отметить, что свою мягкость прославленный князь демонов проявляет только перед ним. Подобно шелковистым лепесткам, бледные пальцы Хуа Чэна накрывают руки Се Ляня, обучая незамысловатой игре. Будь у Хуа Чэна живое сердце, оно бы наверняка сейчас пропустило удар. Вместо этого всего на мгновение ритм сбивается у сердца Се Ляня, и румянец подступает к щекам. В Доме Блаженства, кажется, белых лилий ещё больше, заполняют каждый уголок огромных комнат и длинных коридоров, радуя глаз. Се Лянь из любопытства проводит по бархатным лепесткам своими пальцами, и чаша цветка легонько покачивается, словно в немом приветствии наследному принцу. Пожар обращает здание вместе со всем множеством молочно-белых цветов в пыль, и тяжёлое марево гари смешивается с удушливым запахом лилий.

***

Каждое, даже мимолётное прикосновение к Се Ляню даёт Хуа Чэну желанные и долгожданные секунды спокойствия, когда разрывающий ураган внутри затихает, позволяя вместо давящей боли чувствовать что-то более лёгкое, неосязаемое, так похожее на чувство пьянящей любви, волнами тепла расходящейся по всему телу. Каждое крепкое объятие заставляет ком от горла отступить, напряжённые мышцы — расслабиться, чтобы в полной мере насладиться таким приятным моментом близости. Каждый поцелуй разливается сладостью на губах, ощущается, как живительный глоток влаги в засуху — и он правда способен исцелить, оттянуть мгновения страданий на секунды, минуты, а может быть даже и месяцы, продлить возможность находиться рядом и никогда не отпускать. Хотя отпустить придётся. Придётся разорвать все объятия и сплетённые губы, ведь он и так переходит границы дозволенного, обманывает, как ему кажется, самого себя, но ложь эта, как он считает, во спасение. Становится немного легче.

***

Се Лянь замечает, как временами Хуа Чэн отворачивается, отводит взгляд, как будто что-то скрывает, как тонкими пальцами едва заметно сжимает красные ткани одежд на своей груди или как иногда прикрывает ладонью рот, а когда отнимает — то заметны на бледной коже потемневшие капли крови. Беспокойство неприятным комком зарождается где-то в области сердца Се Ляня, смешиваясь с осознанием того, что где-то у Хуа Чэна уже есть благородный, добрый, особенный человек, которому он не может признаться. Поэтому он не задаёт излишних вопросов. Они оба молчат.

***

Аромат лилий в пещерах под Тунлу уже давно развеялся, оставляя в воздухе лишь затхлость замкнутого пространства, как и иссохли прекрасные бутоны, обратившись в невзрачную пыль под ногами, но как доказательство чувств на грани с одержимостью здесь всё ещё живут тысячи великолепных божественных статуй всего с одним определённым лицом, узнать которое не составляет труда его обладателю. Хуа Чэн страшится услышать ответ, на который даже не задан вопрос, но все детали удивительно точно складываются в одну чёткую картину: и окутывающий его пряный аромат лилий, и постоянно незаметно сдерживаемый кашель, и ненавязчивые касания, и пылкий обмен духовными силами, и множество образов изумительных статуй, и стремление заботиться и защищать — в этом вопросе вовсе нет нужды. Секунды ожидания тянутся мучительно долго, пальцы невольно подрагивают пару раз, и неосознанно Хуа Чэн делает выдох, вместе с ним прогоняя из горла подступающий ком. На свой молчаливый вопрос он получает такой же молчаливый ответ в виде крепких, почти что до боли, объятий, в которых сила мешается с желанием никогда не отпускать. Хуа Чэн замирает в нерешительности, раскладывая свои чувства по местам, прогоняет от себя все скопившиеся за сотни лет отчаяние и безнадёжность, заменяя их чистой, подобно цветку лилии, расцветающей любовью. Он медленно разворачивается, возвращая объятия. Хуа Чэн вспоминает ещё одно из значений белоснежных цветов: «Это божественно — быть рядом с тобой». Се Ляню в волосы он едва слышно шепчет: — Ваше Высочество… Вы не стали моей погибелью. Он больше не чувствует боли в лёгких.