Чёрный

Любовью теперь можно заниматься лишь ночью, когда засыпают дети; один в своей комнате, второй, младшенький — на родительской кровати. Его перекладывать в колыбель чревато: не дай Бог, снова проснётся, и ходи качай полночи. Грудничка подвигают поближе к стенке, и в распоряжении Эдварда и Уинри вся остальная часть кровати. Эти мгновения близости — настоящая отдушина, и они не сдерживают себя ни в чём: мальчишки не проснутся ни от криков матери, ни от скрипа кровати, ни от тихих полустонов-полувздохов-полуслов, которыми родители обмениваются во время занятия любовью. Эдварду легче забыться вот так, после секса, совершенно вымотавшись за день, когда уже нет никаких сил сопротивляться дрёме. Со сном у него проблемы уже давно. В его ночных кошмарах к бывшему алхимику возвращаются события прошлых лет, которыми он расплатился, как думал раньше, сполна за спокойную жизнь после смерти Отца. В этих снах Нина, поскуливая и виляя хвостом, сворачивается около его ног. А потом разлетается окровавленными ошмётками, мокрыми кусками мяса и скользкими, блестящими змеями внутренностей под рукой Шрама, и окончательно перестаёт быть не только человеком, но просто живым существом. Эдвард пытается спасти брата, чтобы и тот не стал грудой металла, чтобы хоть кровавая печать осталась целой, но сам становится жертвой фанатика-ишварита: у него нет больше его автопротеза, и смертоносная рука ложится на его лоб, и никто не придёт на помощь. А потом он оказывается внутри фальшивых Врат, и бродит там в бесконечных сумерках, по колено в крови и останках всех убитых когда-то Обжорством людей. Лина не видно, а где-то во тьме притаился Энви и следит за ним злыми сиреневыми глазами, набрасывается и проглатывает, и Эдвард оказывается лицом к лицу с изнемогающими душами погибших давным-давно, и глядит с ужасом в оплывающие искажённые лица, разевающие беззубые подобия ртов, вытаращившие на него пустые глазницы и не осознавшие до сих пор, насколько они мертвы. Из внутренностей Обжорства его дёргает в реальный мир, как раз туда, где Лин корчится в агонии, принимая в себя Жадность Отца, заходится жутким криком; самого Эдварда в этот момент крепко прижимает к полу тяжёлая лапа Энви, и он опять совершенно беспомощен. События, места, люди и нелюди сменяют друг друга с головокружительной быстротой: вот уже он сражается с Отцом, вот опять теряет механическую руку, и чёрные лапки Истины обвиваются вокруг тела, и тянут-тянут-тянут в бесконечную ослепительную пустоту, где снова ждёт Истина — и теперь не отпустит назад... Эдвард просыпается посреди ночи, долго лежит с открытыми глазами, пытаясь забыть очередной кошмар. В конце концов, осторожно поднимается с кровати, чтобы не разбудить жену и детей, идёт на кухню. Ставит чайник, достаёт какую-нибудь книгу и читает её, попивая чай, до самого рассвета, чтобы прикорнуть после на пару-тройку часов уже без сновидений. Общаясь днём по телефону с братом, Эдвард никак не может решиться рассказать ему о своих снах. Это раньше они делились друг с другом всеми бедами, потому что и беды были одни на двоих, а сейчас, слушая по телефону его радостный голос вперемешку с верещанием Мэй, он совсем не хочет нагружать Альфонса своими проблемами. Пусть хотя бы у брата будет то, чего никогда не видать, похоже, самому Эдварду: долгая счастливая жизнь.