Цена благодарности

О кэналлийцах говорят, что они невоздержаны, горячи, жестоки и скоры на суждения и расправы. А нрав марикьяре вообще сравнивают со стихийным бедствием. Рамон Альмейда не то, чтобы совсем не верит в это, скорее сомневается, что дело только в происхождении, в конце концов северяне хватаются за шпаги, а то и по простому бьют морды никак не реже южан, а среди южан есть такие оплоты бесстрастия как Диего Салина и Антонио Бреве. Но свой собственный взрывной темперамент отрицать глупо и опасно. Проще научиться его контролировать. Что он и делает с ранней юности, когда-то раз и навсегда уяснив, что порывы, будь то ярость или страсть, ненависть или любовь, добром для него не кончаются. За годы привычка держать себя в узде стала неотъемлемой частью характера. И сейчас проявления бешеного нрава Первого адмирала Талига — это всего лишь хорошо спланированные и разрешенные самому себе акции с хорошо прогнозируемыми последствиями. Когда у тебя за спиной тысячи жизней твоих подчиненных и еще сотни тысяч жизней тех, кого ты поклялся оберегать, по-другому быть не может. По большей части. Но иногда удержать ярость не получается, да и не хочется. И тогда застилает глаза алая пелена, а после остаются трупы, кровь и необходимость срочно исправлять содеянное. И горькие сожаления о собственной несдержанности. Только сегодня сожалений нет, а ярость все еще стягивает горло удушливой петлей, клокочет в груди, и требует выпустить себя наружу. Словно шторм заперт в сердце, и кажется, только тронь и выплеснется на волю, сметая все на своем пути. Даже лекарь опасливо косится, перевязывая оставшиеся после дуэли раны. И Альмейда сжимает руки в кулаки, чтобы снова не сорваться. Лекарь закрепляет повязку на боку, собирает инструменты и уходит. Альмейда тянется за рубашкой. Пальцы подрагивают от бешенства, и завязки выскальзывают из пальцев и ни как не хотят связываться в узлы. Адмирал раздраженно дергает их и одним движением сметает все со стола. Опирается руками о столешницу. Не от вспышки боли или накатившейся слабости. Просто так легче совладать со штормом внутри. Дверь без стука открывается. Альмейда поворачивает голову, чтобы посмотреть на самоубийцу, который решился вломиться в кабинет альмиранте без приглашения, да еще и после трех трупов, которые, должно быть, уже убрали с площади. Самоубийца и по совместительству причина сегодняшнего безобразия спокойно обозревает расхристанного адмирала и слегка пострадавший кабинет, закрывает за собой дверь, поворачивает ключ в замке, после чего так же спокойной подходит к марикьяре. В запавших от усталости глазах спокойствие холодного и низкого северного неба и холодного и бездонного северного моря. Сколько он проспал? Хорошо если пару часов. А до этого был на ногах больше трех суток. «Ведь запретил же будить!» приглушенная, было, ярость вновь поднимается волной. Альмейда выпрямляется, с силой заталкивая ярость обратно в грудь, хотя хочется ругаться, щериться и рычать. Но человек перед ним пусть и причина этой ярости, но не ее виновник. Виновники уже мертвы, только легче от этого не стало. Альмейда ждет упреков, полностью заслуженных, кстати, на которые нечего будет ответить, ждет укора в серых глазах, ждет хоть какого-то проявления недовольства. Потому что человек перед ним явно уже знает, что произошло. И не может этого одобрять. Только не Олаф Кальдмеер, только не дуэль, и не тогда, когда половина острова лежит в руинах, а в воздухе еще носится горячий пепел от извержения проснувшегося вулкана. Да что там Кальдмеер, Альмейда сам бы первый отправил на гауптвахту того, кто затеял дуэль посреди стихийного бедствия. И никакая усталость, никакое бессилие перед стихией, никакие подлость и глупость не послужили бы оправданием. Даже то, что эти подлость и глупость, обильно приправленные черной неблагодарностью, могли стоить жизни человеку, благодаря которому жертв было в несколько раз меньше, чем могло бы быть, не стало бы смягчающим аргументом никому. Да только вот сорвался — безобразно и грязно — он сам. И никто не в состоянии отправить на гауптвахту адмирала. Разве что кто-то равный ему. Но равный молчит. Оглядывает еще раз с ног до головы, задерживая взгляд на повязке и на подрагивающих от напряжения пальцах. Потом поднимает руки и аккуратно завязывает и расправляет ворот рубашки адмирала. Изумление от этого простого действия на мгновение приглушает шторм в груди, хотя такая забота, более уместная по отношению к ребенку нежели ко взрослому мужчине, должна была взбесить еще больше. А Кальдмеер все так же невозмутимо помогает застегнуть и расправить манжеты. А потом резко и сильно, до боли, сжимает запястья Альмейды, ловя взгляд его. Спокойствие северного моря в серых глазах захлестывает с головой, словно волна — утлое суденышко. Смывает клокочущую ярость, тушит злость, топит желание убивать, оставляя только тугой ком сожалений в груди. Альмейда на миг прикрывает глаза, возвращая себе привычную невозмутимость и холодный расчет. Когда он снова открывает их, то опять может думать, а не беситься. И больше не нужно контролировать каждое движение, каждый вздох, боясь сорваться и снова наделать глупостей. «Волны гасят ветер,» приходит на ум давняя присказка моряков, «море поглощает шторма.» А Кальдмеер сейчас кажется именно морем, шагнувшим на сушу и принявшим облик смертного, а с морем не спорят. Только не моряки. Ледяной не торопится его отпускать — вглядывается в лицо, выискивает что-то видное и понятное ему одному. Сам Альмейда тоже не спешит вырываться. Да и не больно-то вырвешься из этой хватки. Ледяной не намного слабее его самого. Он уже полностью оправился и после ранений, и после боя с чужаками, и руки у него жесткие, мозолистые, сильные. Руки моряка, руки воина, руки оружейника. На Марикьяре любое из этих дел почетно и уважаемо. Те, кто ходят по морю, те, кто с оружием в руках защищают свою землю, и те, кто это оружие создает, говорят с богами, — так считают на Марикьяре. И если бы Абвении не ушли, то Кальдмееру отвечали бы все Четверо. Силы во всяком случае ему явно от всех Четверых перепало, не телесной, и не магической, а другой, той, что держит человека, заставляет идти вперед, бороться, побеждать, заставляет других прислушиваться к нему, уважать его, той, что ведет за собой людей, той, что без слов успокоила сейчас самого Альмейду. Как адмирал талигойского флота, Рамон Альмейда не может не радоваться, что такой человек, — такая сила — больше не принадлежит кесарии Дриксен. Как просто человек он сочувствует Кальдмееру и где-то восхищается им. После сражения с чужаками Кальдмеер поправлялся медленно и словно бы неохотно. Всю оставшуюся часть осени и большую часть зимы он не вставал с постели. Раны заживали плохо. Они не гнили и не кровоточили, не воспалялись, просто не закрывались. Лекари только разводили руками, не в силах ни понять причин такого медленного выздоровления, ни ускорить его. Вальдес, кажется, понимал больше, но отказывался объяснять и охранял своего гостя похлеще, чем дракон сокровища. И похоже был готов это делать всю жизнь, но Кальдмеер в пожизненной охране не нуждался. Когда он смог более или менее твердо стоять на ногах, он попросил о встрече. Альмейда и раньше заглядывал к нему, когда позволяли время и Вальдес, но их беседы всегда носили отвлеченный характер. По молчаливому уговору они не говорили ни о прошлом, ни о будущем. Но в тот раз все было по-другому, это было понятно с того момента, как Кальдмеер переступил порог его кабинета. Впрочем, им действительно следовало поговорить и расставить все по местам. Разговор получился тяжелым, — местами злым, местами печальным, местами безнадежным, — и закончился тем, что Альмейда предложил Ледяному, когда откроется навигация, уехать на Марикьяру. Сперва на год, а там как сложится. Теплый климат должен был пойти на пользу все еще слабому как котенок мужчине. Кальдмеер согласился. Зато против внезапно оказался Вальдес и говорить — очень обстоятельно и очень убедительно — пришлось еще и с ним, практически на пальцах объясняя, каково бывшему адмиралу цур зее находиться в Хексберге среди бывших врагов, да еще и каждый день смотреть на залив, ставший братской могилой для его флота. Заодно речь зашла и о морской казни, устроенной Вальдесом офицерам «Звезды веры». И Альмейда имел возможность полюбоваться редким выражением ужаса и отчаяния на лице Бешеного, когда высказывал свои соображения, почему Кальдмеер согласился на это безобразие и как должен был воспринимать. Сам Альмейда еще летом содрогнулся, представив себя на месте Ледяного и тогда, наверное, в первый раз мимолетно посочувствовал ему. Вальдес не был плохим человеком, как не был и жестоким, но некоторых вещей он просто не понимал — то ли сказывалось близкое общение с кэцхен, то ли он был таким от рождения. Для него мир был похож на игру, а люди делились на достойных и недостойных. Первые могли быть противниками, но не врагами, вторых же следовало просто уничтожить, чтобы мир не поганили, и врагами они быть тоже не могли. И поэтому Вальдес зачастую не понимал, как в глазах других выглядит то, что он творит. И каждый раз, когда Бешеный вытворял что-то особенно выдающееся, Альмейда объяснял что не так, помогал исправить и получал обещание больше этого не делать, — до следующего разрушительного столкновения Вальдеса со сложным миром людских взаимоотношений. Своих ошибок Вальдес, правда, дважды не повторял, но всегда находил возможность совершить новые. После того разговора, закончившегося изрядной пьянкой и трещащей на утро головой, Вальдес перестал протестовать против отъезда Ледяного, и когда наступила весна, Олаф Кальдмеер стал гостем Первого адмирала Талига сперва на «Франциске Великом», а потом в его доме на Марикьяре. А несколько месяцев спустя, в середине лета, Рамон Альмейда, обнимая своих чудом спасшихся сыновей, смотрел на наполовину залитый лавой город, и не знал кого благодарить — то ли Ушедших, то ли Создателя с Леворуким, то ли всех сразу, — за принятое весной решение, а за его спиной шумел прекрасно организованный временный лагерь беженцев. Марикьяра давно не ощущала на себе гнев Астрапа, настолько давно, что ее жители успели подзабыть, как это бывает, потому бесстрашно строили дома под потухшим вулканом. И чуть не поплатились за это. Каким образом Кальдмеер почувствовал близящееся извержение, знал только он сам, и Альмейда не собирался спрашивать. О таком не спрашивают, особенно у тех, кому откликнулись мертвецы и кто братался с морем, делясь с ним своей кровью. Как Ледяному — чужаку и врагу, пусть и бывшему, — удалось убедить губернатора оставить обреченный город, Альмейда тоже не спросил. Об этом ему рассказали, и в этих рассказах удивительного было одновременно и мало и много. Тот, кто в Дриксен из простого оружейника смог стать адмиралом цур зее, умел вести за собой и умел подчинять своей воле. А еще Альмейда услышал другое — гадкий перешепот за спиной Ледяного, грязные слова, мерзкие слухи, увидел косые взгляды и злобу, злобу от тех, кто остался жив благодаря Кальдмееру. Таких, недостойных называться мужчинами и марикьяре, обывателей привыкших к сытой и спокойной жизни под защитой флота, было по счастью немного, но они были, и это взбесило Первого Адмирала Талига. Потому что он помнил, как вздрогнуло море, как небо на западе вспыхнуло красным, как резко стало тихо на корабле, когда люди осознали смысл этого явления, как гнал он свою эскадру, точно зная, что не успеет, как потом слушал усталый голос губернатора Переса и редкие замечания Кальдмеера, разделившего с Пересом все заботы, свалившиеся в последние дни, и смотрел, как его люди обнимают своих родных, живых, все-таки живых. И потому, услышав очередную гадость о Кальдмеере, обернулся и предложил повторить это в лицо ему, Первому Адмиралу Талига и одному из лучших фехтовальщиков страны. А потом оставил трупы говорившего и его приятелей на площади возрождаемого города. И теперь стоит, глядя в серые усталые глаза, и ждет… Наверное, все-таки приговора. — Надо бы отвести корабли подальше от берега, — спокойно говорит Ледяной, — извержений больше не будет, но тряхнуть может. Трудно потом будет их с набережных снимать, если выкинет. — Отведем, — кивает Альмейда. Кальдмеер наконец отпускает его руки и идет к двери. Уже взявшись за ручку, он оглядывается через плечо. — Знаете, Альмейда, из-за меня, было дело, били морды, и не раз, но вот на дуэли дрались впервые. Благодарю. — Я думал, вы другое скажете, — Альмейда едва заметно хмурится. — Все, что я мог бы вам сказать, вы уже сказали себе сами, адмирал. Я сказал то, что хотел и должен был. Я действительно благодарен. Ледяной абсолютно серьезен, и от этого как-то теплеет на душе. И тугой клубок в груди растворяется без следа. — Идите отдыхать, господин Кальдмеер. Иначе я забуду, что вы не мой подчиненный и отправлю вас отсыпаться на гауптвахту. На лице Ледяного появляется удивление, а потом в его глазах серебряными искрами загорается веселье. — Разрешите выполнять,… альмиранте? — Свободны, — уже открыто смеется Альмейда. Кальдмеер уходит. А Альмейда окончательно приводит в порядок свою одежду и тоже идет к двери. Корабли действительно стоит отвести от берега. Да и кабинет нужно прибрать. И поставить у дверей Кальдмеера охрану, а то опять кто-нибудь ретивый или напуганный поднимет из-за пустяка.

Август 2019 года.