Мой отец Феанор

— Мой огонёк, — тихо промурлыкал Феанаро на ухо младшему сыну. Мягкие губы Питьо доверчиво ткнулись ему в щеку, как всегда, заставляя сердце замереть от нежности и желания, так что объятия, последовавшие за первыми неуверенными и неловкими поцелуями, были крепки. А вот его рыжий мальчик так и остался грустным. Феанаро завел длинную волнистую прядь за острое ухо. — Что с тобой? Тот несмело улыбнулся и мотнул головой: — Н-ничего. Просто подумал, будь я девой, нам с тобой было бы удобнее. — С чего ты взял? — резко, по своему обыкновению, переспросил Феанаро. Питьо, смутившись грозного взгляда отца, потупился и опустил глаза вниз: — Разве ты не мечтал о дочери? — Нет уж! Да и потом, кто бы мне помогал тогда в кузнице? И скажи, какой прок от девчонки в мастерской? — Но ведь аммэ... — Аммэ — другое, — оборвал сына он и, тут же смягчившись, добавил, — просто опасаюсь, что не я, так кто другой избаловал бы ее. Питьо, сидевший все это время у отца на коленях, понимающе вздохнул, и движение это снова близко отдалось у Феанаро в руках. Он нагнулся, уткнувшись в шею носом, вдыхал его запах; надо было признать, что и младший сын давно уже не дитя и не подросток, и пахло от него отнюдь не фиалками, а запахом немытого дня три эльда, проскакавшего к тому же ради встречи с отцом еще с добрую сотню миль до Форменоссэ с другого края Эльдамара, где они с Тьелкормо охотились на оленей. Феанаро любовался телом сына, и, как всякий мастер, оценивал его не только глазами, наблюдая пропорции и соразмерность их, но и руками, проходясь грубой лаской вдоль спины и ощущая, как собственные ладони удобно ложатся на юношескую талию. Младший сын, в действительности, не отличался какой-то особой изящностью или грацией, но все в нем было стройным и соразмерным, и потому приятным в целом, не по отдельности; а самой главной особенностью и тем, отчего Феанаро, вдыхая запах пропахших лесами и степями волос, представлял себе Нерданэль, был цвет волос, яркий, как языки пламени среди ночи. Поэтому он не возражал, чтобы они отросли подлиннее. И против красивых одежд не возражал тоже, и против украшений. — Не могу поверить, что ты печалишься из-за девы, которой не стал, — раздался вкрадчивый шепот Феанаро. — Ну, хочешь, когда мы наедине, буду звать тебя Карнелот, своим красным цветком? Или нет, подожди. Ты бы был моей дочерью, и тогда бы тебя звали Феанариэль. Оба расхохотались, но смех был короток, как и всегда в преддверии близости, когда он только отвлекает. Питьо надел рубаху отца, которая была ему длиннее, не стягивая поясом: она походила на женское платье, хотя не слишком. — Венка не хватает, — Феанаро отошел, любуясь сыном со спины, издалека. Но в плетении венков как из цветов, так и из волос, оба не были искусны, и потому игра началась и без этого. Феанаро отлучился ненадолго в кабинет — доделать пару вещиц, а потом, спустившись снаружи, снова вошел в летнюю кухню, приобняв сына сзади. — Чем занята, красавица? Питьо чуть качнул плечом, будто не определившись, вырваться ему, когда его лапает этот разбойник, или нет, и улыбнулся. — Я приготовила тебе обед, господин. — Думаю, у тебя найдется угощение повкусней, — и он развернул сына к себе, подхватив под руки, впившись в приоткрытые губы совсем жадным поцелуем, долгим, так что Питьо закашлялся и начал вырываться всерьез; и это ему удалось, поскольку хрупкой девой он все же не был. Он раскраснелся, отчего его притворное возмущение выглядело еще правдоподобней: — Как ты можешь, мой лорд! Если мой атто узнает об твоем обхождении, он тебя быстро отучит позорить невинных девушек. — Да? И что он сделает? — с неподражаемой наглостью спросил Феанаро. — Заставит смыть позор кровью! — А что, если я и впрямь очарован тобой, и захочу жениться, что он на это скажет, твой атто? — продолжал игру Феанаро, снова обнимая сына за талию. — У меня и подарок есть. Смотри! Он разжал руку, показав пару длинных сверкающих разноцветьем камней сережек: проушины были широкими, так что надеть их можно было и без проколотых ушей, нацепив сверху. Скоро они качались за острыми ушами Питьо, тихо звеня мелкими подвесками. Тяжеловаты, конечно, но на полчаса их игры вполне сойдет. — Какие красивые! Ты искусник, мой лорд. А что, правду ли говорят, что твой отец сам государь Финвэ? — И это правда, — довольно кивнул Феанаро. — Ну, тогда мой атто отдаст меня за тебя, — и он сам запрыгнул на руки отцу, обхватив ногами за пояс. Феанаро, удерживаясь на весу, отошел к широкой устланной шкурами лежанке: обычно здесь отдыхали после сытного ужина или долгой охоты, но места хватило, чтобы улечься двоим, вернее, одному и еще одному сверху. Феанаро лег снизу, сверху его оседлал Питьо, выгнувшись и будто упрашивая овладеть собой скорее. Плоть отзывалась обжигающим желанием — впрочем, как и всегда. Знал бы сын, как он скучает тут по жене... Впрочем, если прикрыть глаза и видеть одно ладно сложенное тело и золотистые с красным локоны, похожие на краску, которой окрашивает небо солнце в рассвет или закат, можно было вполне себе вообразить, что ты не с сыном, а с ней. Он торопливо заерзал, освобождая себя от штанов, откинул волосы, прилипавшие к вспотевшему лбу, и прижался к Питьо стоящим естеством. — Лишь бы тебе не было больно, — и Феанаро из страстного любовника вновь превратился в любящего отца, не принимая во внимание, правда, что парой длинных тонких пальцев, освободив их предварительно от перстней, помогал сыну привыкнуть к себе и к тому, что ему предстоит принять. — Это ничего, что больно, Питьо. Это не вредно, наоборот... Станем немного ближе... Примешь немного моей эрде в себя — она дает силы... Скоро в нижних палатах крепости раздавался один приглушенный стон и горячие размеренные вдохи и выдохи Феанаро. Сын уже лежал под ним, выгибаясь, и вскрикивал, зажмурившись: он умел отдаваться горячо и со всей страстью, и так красиво закусывал губы, и закрывал глаза, и морщился, как от боли, хотя за этой гримасой было одно лишь наслаждение, что был в этом более умелым и желанным, чем кто угодно другой. Феанаро обожал его за это и за готовность поддержать его игру. Разве что Морьо он предпочел бы иногда, когда сам хотел бы стонать от сладкой боли и отдаваться кому-то сильнейшему, а когда сам хотел обладать прекрасным цветком — никого не было лучше его Питьо.