Моё полуночное солнышко

Сегодня очень жарко для середины апреля, на улице, наверное, все гуляют, купаются, едят мороженое, словом, делают вещи, которые положено делать в такую жару. Все, кроме меня. Я даже не помню, как выглядит Солнце. Может быть, я и видел его пару раз в детстве, вырвавшись из-под надзора... и, схватив хорошей пизды от папы, больше не стремился на него полюбоваться. Конечно, Рик сделал мне защитный костюм сразу же, как только понял, что ему достался один из самых ущербных живых щитов в Мультивселенной. Но я выгляжу в нём, как... пришелец из Космоса (или персонаж упоротой психоделической постановки середины прошлого века про пришельцев из Космоса), поэтому я не горю желанием бродить в нём по улицам Сиэтла. Другое дело — Космос. Инопланетяне — те ещё уроды, и мне не стыдно находиться среди них. Так же, как и в параллельных Вселенных, куда мой дед-безумец регулярно меня таскает. Этот странный мир выглядит ещё страннее из-за защитных стёкол, но это всё, что у меня есть. Это моя единственная возможность быть частью социума. Хотя папа всё равно бесится: он бы предпочел запереть меня в четырёх стенах, как тепличное растение. Хорошо, что он не знает про подвал. Стены обиты войлоком, поглощающим шум, иначе и ноги Рика не было бы ни в этом доме, ни в ближайшей округе. Ну, или Рик убил бы папу, но на это он не пойдёт, ну, по крайней мере, я надеюсь. Кормить уродцев, созданных дедом, — моя обязанность. Выдавать им бутылки с водой, выносить горшки, мерять им температуру. Я бы взбунтовался и бросил свои обязанности, но тогда они просто перемрут — даже те, в которых дед ещё не разочаровался, потому что он тупо нажрётся и забудет покормить их. Морти-обезьянка приветствует меня радостным уханьем. Он совсем тупой, поэтому, наверно, один из всех будто бы любит меня. Я меняю воду в его миске, выдаю ему яблоко и банан, чешу его за ушком. Из других клеток на меня таращатся злобные, тоскливые, подозрительные глаза. Иногда они психуют: выливают воду, гадят под себя, устраивают голодовку. Однажды бухой в говно Рик пристрелил одного, и теперь достаточно одной угрозы рассказать ему, чтобы они прекратили бунт... — Эй, чувак, — шипит из своей клетки с особо прочными прутьями Морти-газорпазорпианец. — Ты же нормальный... ну отпусти нас. — Мой Рик с меня шкуру спустит, — отвечаю я ровным тоном, в сотый, наверное, раз с тех пор, как он у нас появился. — Да лааадно, — тянет великан, прищуриваясь. — Он любит тебя. Ни разу не видел, чтобы он тебя бил. Как будто избиения — единственный способ причинить боль. Как будто он не знает, как Рик умеет смешивать с дерьмом одними словами. Как он может орать, брызгая слюной и сверкая глазами, тряся тебя, будто тряпичную куклу. Как будто любовь Рика — то, о чём приятно мечтать. Лучше бы он убил меня. — Лучше убей меня! — кричу я ему, в очередной раз насмотревшись на окровавленные лохмотья, в которые превращается очередной мутант после дозы солнечной радиации. Дозы, которую кожа обычного человека принимает день за днём и не испытывает трудностей в защите от неё. Не то, что моя. Не то, что кожа этих несчастных мутантов, которых потеряли их пьяные Рики, и которым суждено обугливаться под ультрафиолетовой лампой моего деда. Десятки Морти, один за другим, во имя неизвестной им цели. — Когда ты уже успокоишься? — кричу я, глотая слёзы. — Это неизлечимо, тебе сто раз врачи сказали! Прекрати... прекрати мучить этих несчастных! Прекрати считать себя богом... Ты... ты — не бог, ты ёбаный Люцифер, словивший белку!.. Но ему до пизды мои истерики. Если я кинусь на него в попытке расцарапать его лицо или разбить глаз, он просто сделает мне укол успокоительного. — Земные врачи идут нахуй, Морти, — говорит он, привязывая к операционному столу очередного смертника. — Для них, может, неизлечимо. Но не для меня. На самом деле, я не выпускаю их не потому, что боюсь своего деда. Просто я знаю, что их клетки недолго будут пустовать. Он просто наловит новых Морти, чтобы ставить на них свои ужасные эксперименты. Иногда мне кажется, что он врёт мне, и всё это нужно не для того, чтобы спасти мне жизнь. Просто он маньяк, больной мудила, которому нравится мучать других, который получает наслаждение, ощущая свою власть над этими несчастными. Менять природу по своей прихоти. Тем более, что за два года, пока он этим занимается, он не продвинулся ни на шаг. Сначала он пересаживает им мой костный мозг с мутированным геном, чтобы они заболели ксеродермой. Потом начинает издеваться: добавляет в их ДНК ген обезьяны, или ящерицы, или особо уродливого инопланетянина, который якобы имеет стойкость к этому заболеванию. Ждёт, пока трансплантированные клетки приживутся, и швыряет свою жертву под лампу. И все, как один, покрываются ожогами, вереща от боли, наглядно демонстрируя мне судьбу, что ждала бы меня, если бы меня вовремя не диагностировали. А потом он убивает их, потому что они становятся ходячей опухолью, непригодной для экспериментов. Конечно, оставшиеся ждать своей участи в клетках бедолаги не знают, куда я раз в пару-тройку дней отвожу их товарищей. А то бы никакие угрозы не помогли прекратить бунт. Но всем понятно (кроме Морти-обезьянки), что обратно в клетку никто не вернётся. А тем более, на свободу. — Мрр-ти, — мурлычет Морти-кот, просовывая пушистый хвост сквозь прутья и пытаясь дотянуться им до моей руки. — Может, ты пустишь меня... погулять? Весна на дворе, у меня гормоны, ну ты же, ты же должен меня понять... — он умоляюще заглядывает мне в глаза и облизывается. Я просовываю руку сквозь прутья и чешу его за ушком, он прикрывает свои жёлто-зелёные глаза, прогибается, мурчит. — Прости, чувак, я не могу, мне влетит... — тихо говорю я ему и еле успеваю отдёрнуть руку: кото-Морти шипит и размахивается, чтобы ударить меня своими когтями. Злобно щуря глаза, тянет: — А я-то думал, что ты мой мрр-друг, Мрр-ти... — Я никому из вас не друг. Я просто выполняю приказ Рика. Я разношу еду по клеткам в тишине и ухожу, ни на кого больше не глядя, запираю дверь. Пора делать уроки. Дед строго-настрого запретил мне говорить им, для чего они ему, и я не дурак, чтобы не слушаться. Но на следующий день Рик орёт на меня прямо там, в подвале, потому что мне жалко Морти-обезьянку, он хватается за меня и смотрит большими добрыми глазами, и я прошу деда, чтобы отпустил хотя бы этого. Но Рик непреклонен, и у меня срывает крышу. Я реву и бью его по груди, говорю, чтобы шёл нахуй и подавился своими стволовыми клетками, своими устойчивыми генами и всей своей научной хуйнёй, и посадил меня под лампу вместе с обезьянкой. Он хватает меня за шкирку и бьёт по лицу наотмашь, затем тащит прочь из подвала за руку, тащит меня и обезьянку в гараж, где у него стоит лампа, я падаю на плиточный пол, закрывая лицо руками, потому что я не могу видеть это, я больше не могу. Никто из них не был моим другом, но Морти-обезьянка считал меня им, и мне так погано, что я готов разбить свою голову о холодную плитку пола. Яростные вопли служат свидетельством того, что гены обезьянки не сработали, как и все остальные, и я реву во весь голос, как в детстве. Рик ругается, я слышу, как он возится, доставая снотворное, чтобы лошадиной дозой избавить беднягу от мучений. Затем садится на пол рядом со мной. Я пытаюсь оттолкнуть его, но он обнимает меня, держит, как в тисках, не давая встать и уйти. — Я сделаю это, Морти, — говорит он мне на ухо. — Поверь мне... у меня получится. — А е-если бы сей... сейчас всё прошло удачно, ты, ты превратил бы меня в обезьяну? — спрашиваю я, заикаясь от рыданий. — Я бы знал, в каком направлении двигаться, — мягко говорит Рик, продолжая держать меня за плечи. Я так ненавижу его. Он убийца, и я ненавижу его, какими бы благими намерениями он не оправдывался. — Почему... почему ты просто не возьмёшь себе другого Морти... здорового? — спрашиваю я, отнимая руки от мокрого лица и глядя ему в глаза. И он пугается. В его глазах самый настоящий страх, как будто это я держу его у себя в плену, а не наоборот. Я не хочу слышать его ответ, я просто хочу смотреть, как он мучается, не зная, что ответить. Я бы стащил у него бластер и убил себя, но все его пушки оснащены ИИ, отказывающимся стрелять в меня, я проверял. Мне некуда деться от него. — Ты же можешь взять себе любого Морти по купону, — говорю я безжалостно. — Я не хочу жить, Рик, я не хочу быть твоим живым щитом, мне надоело мотаться с тобой по космосу и убивать инопланетян. Ты обмудок, Рик, ты грёбаный убийца, и я тебя ненавижу. Оставь меня в покое, прошу тебя. — Хуй тебе, Морти, — рычит Рик, снова меняясь в лице. — Не смей... не смей решать за меня, тупой кусок говна. Он встаёт, отпуская меня, и идёт к дверям. Позорно мотает от ответа, как обычно. Оглядывается: — Не открывай клетки, понял? Ни в коем случае не выпускай их, придурок. Они разорвут тебя на части. Он уходит, а я остаюсь. Он идёт в гостиную, чтобы бухать и смотреть шоу, ему нахуй не нужно Солнце, он бы не выходил из дому, не считая полётов на тарелке и путешествий по Мультивселенной. Ему нахуй не нужно, чтобы я учился днём и дружил с девчонками, как нормальный парень, чтоб гулял и играл в футбол. Всё, что он делает, — исключительно для него самого. Он боится потерять свою собственность. Моя жизнь — его собственность. Когда я прихожу покормить мутантов в следующий раз, они чуть не переворачивают клетки, бросаясь на них всем телом, отчаянно крича и рыча на все голоса. — Скотина! Предатель! — Паршивый раб своего Рика-маньяка! — Мерзкая сучка, из-за которой нас всех убьют! — Ты сгоришь в аду, мудила, будешь там тысячу лет жариться! Не утруждаясь смахивать слёзы, текущие из глаз, я швыряю им бутылки воды, яблоки, плавленые сырки и куски хлеба, завёрнутые в целлофан. Выношу горшки, мою их, ставлю обратно. Мутанты беснуются, понося меня, и только Морти-кот будто спит, положив голову на когтистые руки, но я вижу, как поблёскивают его глаза сквозь узкие щёлки не до конца прижмуренных век. — Я не просил об этом, — говорю я им на прощание. — Он просто хочет свой живой щит. На следующий день Рик тащит меня на Альдебаран. Тщательно проверяет мой защитный костюм на исправность и лишь потом выпускает из тарелки. Альдебаран сияет над своей третьей планетой, на которой мы высадились, я смотрю на него сквозь очки, прищуриваясь, мысленно передаю ему привет от его старшего брата. Рик швыряет мне мешок, который я должен набить колосьями синей пшеницы. Сам палит вокруг, стоя с бластером наизготовку. Но забывает посмотреть наверх, и огромная птица, настоящее чудовище с зубами по краям клюва, нападает на меня прежде, чем он успевает направить на неё пушку. Птица орудует клювом и когтями, сдирая с меня жёсткую и невкусную кожу — мой защитный костюм. Секунды не проходит, как Рик подскакивает и вышибает ей мозг, но секунды хватает, чтобы моё лицо, оставшееся без защиты, начало зудеть — вечером проявятся ожоги, которые через месяц сойдут лишь наполовину при особом уходе Рика. Старик хватает меня в охапку, пряча от лучей Альдебарана, тащит в тарелку, забив на мешки синих колосьев. Отлетев подальше, настолько, чтобы ультрафиолет не проходил сквозь стекло, кидается ко мне, осматривает, достаёт из аптечки средства первой помощи. — Если бы не ты с твоими колосьями, я бы сидел спокойно дома, клеил бы хиккух на Фейсбуке, — говорю я, пока он смазывает мои щёки какой-то вонючей мазью. Он дёргается, кривится, отвечает ворчливо: — Ебать у тебя жизнь интересная, М-морти. Не жизнь, а мечта. — Уж лучше сдохнуть на Альдебаране, да, Рик? Вечером сразу три новых Морти появляются в подвале, испуганно жмутся к прутьям своих клеток, косятся на окружающих их чудовищ, постепенно осознают, что скоро сами превратятся во что-то подобное. Меня больше никто не чморит, неужели поверили мне, что я держу их в клетках не по своей воле?.. Когда я заканчиваю объяснять новеньким порядки и уже собираюсь уйти, Морти-кот обращается ко мне: — Мрр-ти, дружище... постой... Я смотрю на него вопросительно. Он иногда просит побольше молока, и я приношу ему с кухни. — Мрр-прости, что оцарапал тебя... — Да ладно, не парься, — я уже и забыл. Я бы на его месте не то, чтобы оцарапал, я бы себе глаза когтями выдрал или горло перегрыз. — Мрр-можно... тебя попросить?.. — Смотря о чём. Кот смотрит на меня, слегка прищурившись, его взгляд всегда кажется немножко хитрым из-за кошачьего разреза глаз. — Мы тут... с Мрртишей поболтали чуток... Мортиша ждёт своего часа в соседней с ним клетке. Рик думает, есть вероятность, что патогенная мутация связана с полом, а её Рик просто заебался отшивать от неё других Риков и тупо оставил в Морти-тауне, так она и появилась здесь. — Она согласна... ну, знаешь... Кот шипит мне на ухо полнейшую дичь, от которой у меня глаза на лоб лезут. Оказывается, гениталии у кота остались человеческие, но абсолютно по-кошачьи постоянно требующие, чтобы их ублажили, и Мортиша согласилась это сделать. Я смотрю на неё ошеломлённо, совершенно красная, она сидит в углу клетки, отвернувшись. — Мне Рик не велел вас выпускать, — мямлю я, разглядывая когтистые лапы кота. Бедняга, он ведь даже не может ими подрочить. — М-мяу, — взвывает кот и начинает скулить и плакать. — Что же мне делать, ведь я умрру, нахуй, мяу, мяааау!.. — Ладно, — сдаюсь я. — Только быстро. И... я запру вас в её клетке. Полчаса вам хватит? — Мрр... конечно, мрразумеется, хватит, дружище, — мурлычет кот, в предвкушении колотя хвостом. Я открываю его клетку, держа его на прицеле своего бластера, подвожу к клетке Мортиши, открываю её... девчонка бросается на меня, вопя, как дурная, размахивая руками и ногами, вышибает из моей руки бластер. Под радостное улюлюканье мутантов они скручивают мне руки за спиной поводком кота, толкают на пол. Кот отбирает у меня ключи, проходится вдоль всех клеток, отпирает их. — Вы умрёте под солнцем через три дня, — говорю я. — Все, кроме новеньких. Вы уже заражены ксеродермой. — Значит, будем жить в подвалах и гулять по ночам, — рычит кот, отпирая клетку с новенькими. — А тебя... тебя привяжем к дереву, чтобы ты достойно встретил свой последний рассвет. Ну, или пред-предпоследний. — Рик найдёт меня... во мне его датчик, — говорю я, спокойно глядя на оскаленные зубы кота, лязгающие прямо перед моим лицом. — Тогда... тогда мы просто убьём тебя прямо сейчас, — шипит кот, и они наваливаются на меня всей кучей. За несколько минут моё тело превращается в комок боли, они явно больше хотят поиздеваться, чем просто убить, и это спасает меня. За каким-то хером Рик попёрся меня искать, не нашёл нигде и приволокся в подвал. Его бластер успевает вышибить мозги из пары бошек, прежде чем они понимают, что им всем крышка. Рик выдёргивает меня из визжащей, царапающейся кучи-малы, и я вижу в его руке огнемёт. Он развязывает меня, держа их на прицеле, они поджимают хвосты, чуя смерть. И я прошу его: — Рик, пожалуйста... отпусти их, пускай уёбывают нахуй. — Блядь, они чуть не пришили тебя, а ты просишь отпустить их?.. — рычит старик, уже готовясь нажать на кнопку. Я понимаю, что он сейчас спалит их всех, что войлочные стены подвала, скорее всего, тоже загорятся, и, возможно, огонь перекинется по деревянным балкам наверх, и тогда пиздец всему дому. И я хватаю его за руку, сжимающую огнемёт, тянусь к нему, прижимаюсь ртом к его губам, шепчу в них: — Я люблю тебя. Он опускает огнемёт, изумлённо уставясь на меня, и толпа мутантов почти бесшумно пробегает мимо нас, взбегает по лестнице и валит через люк. — Хватит... хватит убивать других из-за меня, — шепчу я, разглядывая бледные радужки его глаз под сдвинутыми бровями. — Плевать мне на других, Морти, — отвечает он глухо, хватая мою майку на груди, сжимая её в кулаке, но всё ещё держа себя в руках. И я снова целую его, глажу его седые волосы, он падает передо мной на колени и прижимается ко мне, мой несчастный, безумный дед-алкаш, которого я ненавижу больше, чем свою грёбаную жизнь. — Ты же сам говорил, что все Морти одинаковые. Через месяц ты забудешь, что до твоего нового Морти у тебя был ещё какой-то. — Завали, идиот, — почти беззвучно шепчет Рик, продолжая сминать мою майку в кулаках. Потом отстраняется и говорит, явно превозмогая себя: — Помнишь ту клинику, где твоего отца лечили от галактической чумы? Я киваю. — Тот врач... который делал новое сердце Шримпи Пимблзу... может вылечить тебя. Видимо, моё лицо отражает все мои эмоции, потому что Рик проводит рукой по лицу и начинает говорить очень быстро, вцепившись в меня изо всех сил, как будто мало мне синяков, оставленных его армией уродов: — Я звонил ему... ещё год назад, но он бросил трубку, проорав, что не собирается лечить никого из семьи Джерри. И я не могу заставить его, Морти... мне придется всю больницу держать под прицелом, я, конечно, терро-Рик, но... Галактическая ООН не даст мне и шагу ступить, если я вытащу бластер... — Может, за год он остыл? — спрашиваю я, и Рик отводит глаза. Значит, дело не в этом, есть ещё какая-то причина, а он по привычке отмазывается какой-то хуйнёй. — Говорят... говорят, он педофил... пристаёт ко всем подряд, а ООН закрывает на это глаза, так как равных ему нет, — говорит Рик, по-прежнему отводя глаза. Я знаю его лучше, чем себя самого, себя-то вижу только в зеркале, когда умываюсь, а его — половину своей жизни наяву и каждую ёбаную ночь в кошмарах. — Говори, в чём дело, мудак, а то расскажу папе, что ты подвал выкопал, — говорю я, и он снова утыкается лбом в мою шею, бормочет почти неразборчиво: — Всего двадцать процентов, Морти. — Что? Он смотрит на меня, и я ненавижу его за эту тоску в глазах, за то, что из-за него не умер в четырнадцать, что не дрочу на вайфу по вечерам, а выстанываю его имя, зажав подушкой рот. — Всего двадцать процентов — шанс, что операция пройдет хорошо... и что ты останешься жив после неё, — говорит Рик бесцветным голосом, скользя по моему лицу своими холодными глазами. Но я знаю, какая буря бушует за этим спокойствием, посильнее той, что обрушивается на мои плечи, когда он зол, мне достаётся лишь малая часть его ненависти, остальное он оставляет себе самому. За то, что не сделал скрининг Бэт и не засёк болезнь вовремя, сказал он мне по пьяни. Ненавижу себя, сказал Рик, а потом заблевал мой прикроватный коврик, увеличив в два раза число людей, ненавидящих Рика Санчеза. Я обхватываю его за шею, стараюсь, чтобы зубы не стучали друг об друга. — Чувак, двадцать процентов — это неебически много. И это... это вообще хуй знает, насколько больше, чем нихуя, которого ты добился за всё это время, — говорю я, гладя его по щеке, по покрытой белым халатом спине. Беру его за руки, и он крепко сжимает мои пальцы. — Я... я так боюсь, Морти, — говорит он мне, этот человек, который вообще ничего не боится, который сам наводит страх на половину Галактики. — Я тоже, — шепчу я, и мы молчим, сопя друг другу в плечо. — Но если ты из-за меня замучаешь ещё хоть одного Морти... Я пойду и утоплюсь в реке, когда ты нажрёшься, и некому будет меня откачать. При мне он звонит в клинику, не отрывая от меня взгляда, как будто опасаясь, что я прям щас пойду топиться в реке. Грубо и чуть ли не с матюгами извиняется за «невоспитанное, первобытное племя Смитов». Договаривается на послезавтра. И выпивает полбутылки прежде, чем нажимает отбой. — Доволен, пёс? — Спасибо, Рик, — говорю я, стягивая с себя майку под его стекленеющим взглядом. — Ты, блядь, чё творишь, паршивец? — спрашивает старик, а сам жрёт меня глазами, извращенец. — А вдруг... вдруг мне не обломятся ихние двадцать процентов, — говорю я, подходя к нему, задирая голову, чтобы изобразить самый дерзкий взгляд, который у меня только получилось срепетировать перед зеркалом. — Не хочу сдохнуть девственником, Рик. — Ну, технически ты не девственник, — Рик отступает, а я настигаю, дёргаю его за халат, и вот он уже прижат к стене. — Та девка с морским огурцом... А ещё та, с дронами... И русалка, Морти, не забывай про русалку!.. — В пизду русалок, Рик, — говорю я, лезу к нему в штаны, и он роняет бутылку. — Хочу тебя, мудила. Это моё последнее желание, и ты, ты — та самая ёбаная фея, которая мне его исполнит. — Блядь, — хрипит Рик, подаваясь бёдрами навстречу моей руке. — Тебя бы... выпороть... — Ты хотел сказать — выебать?.. Дверь в гараж заперта по нашей общей привычке, и никто не войдёт. И не увидит, как Рик Санчез самозабвенно ебёт своего внука во все щели, пару раз даже приложив башкой об пол, не обращая внимания, что хватает прямо за свежие синяки, добавляя новых. Заливает спермой лицо и задницу, зажимает рукой рот, выкрикивающий похабщину вперемешку с его именем. Срываясь голосом, называет своим малышом, своим полуночным солнышком. Обессиленно опускается на пол рядом, когда всё заканчивается. — Только попробуй послезавтра сдохнуть, Морти Смит. Убью нахуй.