Going forward

      Аризона плывет где-то за окном машины Кэрен и кажется такой далекой, почти иллюзорной. Пылающий Хейвен-Пойнт давно остался где-то позади, а по правую руку, чуть дальше горизонта, медленно засыпала Калифорния. Безумная жара еще не успела отступить, и Шона дико клонило в сон еще с предыдущего заправочного пункта.       Дэниелу повезло уснуть около получаса назад, но на его щеках все еще виднелись подсыхающие дорожки слез. Весь этот день был за гранью всего, что они могли понять, хоть как-то осознать, перекошенное от злости лицо Лисбет все еще стояло перед глазами Шона. Он сомневался, что вообще когда-нибудь сможет забыть эту безумную смесь эмоций на чужом лице, жгучую боль под ребрами и дуло пистолета, упирающееся ему в лоб.       Шон чувствует, как его голова начинает медленно соскальзывать с кулака, и откидывается на сиденье. *** – Хей, солнышко, ты там в порядке? – Финн щелкает пальцами у него перед лицом, и вид у него при этом почти до забавного участливый. – Дикий день, а?       Еще бы, дикий. Мерилл врубил свою жидовую сучность на полную, содрав со всех по три шкуры, а потом еще и мудила Джо обматерил всех и каждого по отдельности за очередное опоздание. Порезы на внутренней стороне ладоней Шона все еще саднят. Еще секунда – Финн протягивает ему ополовиненную банку энергетика и, воровато оглядываясь, прикладывает палец к изогнутым в улыбке губам. – День в самом разгаре, малыш Шон, – подмигивает, – так что проснись и пой.       Петь он, конечно, не собирается, а проснуться пока не выходит просто физически, так что он делает большой глоток из протянутой банки и кладет голову на сложенные на столе руки. Еще пару минуточек. Потом все равно приходится встать, но только для того, чтобы угодить в цепкий захват рук Финна.       Это не кажется неправильным, но уже кажется привычным.       Если подумать, с Финном вообще мало что кажется неправильным. Особенно когда он смотрит этим своим шальным взглядом, называет его ласковыми прозвищами, стоит в каком-то несчастном полушаге от той самой границы (но никогда ее не переходит). То, что он живет так, словно у него этих жизней еще с десяток в кармане поношенных бридж, тоже совсем не кажется неправильным.       Ведь кто знает, может и вправду завалялось несколько.       Солнце уже подобралось довольно близко к горизонту, но для костра все еще рановато, и поэтому они потихоньку идут в сторону озера. По пути Финн успевает выхватить из палатки банку пива, попасть в яблочко собственноручно сооруженной мишени и отколоть очень даже неплохую шутку. Он кажется счастливым и почему-то чуть более спокойным, чем обычно. Они пьют по очереди и переговариваются о чем-то совершенно бессмысленном, и это заставляет забыть, что есть что-то помимо настоящего момента.       Шона вся эта рутинность спокойной жизни на природе постепенно начинает завораживать все больше. Ранние подъемы, работа, мелкие дела, тренировки с Дэниелом, который сейчас сопит у них в палатке (а говорил, что дневной сон – для маленьких), их посиделки у костра, купание в холодной озерной воде. Теперь Шону сложно даже представить свою жизнь какой-то еще. Не сказать, что он вообще хочет, но ему все еще страшно думать о том, что он принял смерть отца как непоколебимый факт.       Коим она и являлась.       Из лагеря слышится приглушенный крик Пенни о том, что, сука, это ж ебучее НЛО.       И сейчас, сидя на сухой земле, Шон впервые чувствует себя так, будто бы что-то в их жизни наконец начало налаживаться. Напротив него все еще прячущий в уголках рта улыбку Финн подпирает спиной громадную секвойю, и рука Шона словно сама по себе тянется к карандашу. Он хочет нарисовать именно такого Финна. Уставшего, но до ужаса довольного, срезающего тонкие слои дерева с очередного куска ветки.       Его образ всегда удивительно легко ложится на бумагу – каждая проведенная линия словно сама направляет себя именно туда, куда нужно, и Финна действительно приятно рисовать. Но грифель ломается на линии его подбородка, Шон тихо ругается. Чего еще стоило ожидать от херового карандаша, буквально найденного на помойке.       Финн не поднимает головы, смотря исподлобья, а потом протягивает руку: – Помочь?       И Диаз отдает ему карандаш с крайне неловким «Спасибо», потому что максимум, что он может сделать ножом – оттяпать себе лишнюю пару пальцев; дома он всегда пользовался исключительно точилками. И не то, чтобы он особо жаловался на это, потому что смотреть на Финна, который с сосредоточенным выражением лица точит остатки карандаша, – это приятно.       Где-то вдали кричит дурная птица, по ноге Шона ползет заблудившийся муравей. Шон осторожно скидывает его на землю за пару секунд до того, как Финн возвращает ему карандаш. – Спасибо, – повторяет, словно заводная игрушка, которую потянули за веревочку. – Солнышко, ты благодаришь меня так, будто я тебе жизнь спас.       Шон не отвечает, второй раз очерчивая его силуэт в своем блокноте, отделяя его от бумаги. Этот скетч почему-то выглядит живее, чем остальные, и Финн как минимум спас хороший набросок от угрозы остаться незавершенным. Но Шон продолжает вглядываться в него, даже отложив скетчбук.       Он хочет отпечатать образ Финна в своей памяти как можно четче. *** – Жизнь такая огромная, такая непостижимая, понимаешь, сладкий?       Он понимает. Речь Финна тихая, потому что тот уткнулся лбом в его плечо, а еще немного смазанная, как и у всех нетрезвых людей. От него пахнет костром, бухлом и травкой, но слова не кажутся бессмыслицей. Конечно, понимает. – И столько разных случайностей привело вас к нам, маленьких случайностей, больших случайностей. Я сейчас даже не могу себе представить, как бы все могло повернуться, не произойди эти случайности, – почти шепчет Финн, небрежно отпуская уже пустую банку и позволяя ей упасть на землю.       Сухая кора давно поваленного дерева неприятно царапает незажившие ладони, в задницу упирается какой-то крохотный сучок, но все, о чем Шон может акцентировать свое внимание – внезапно замолчавший Финн, который сидит все так же беспокойно. И ластится, ластится так, что становится похож на огромного кошака, не урчит разве что, обнимает его за плечи, крепко цепляется пальцами. Будто бы боится, что Шон испарится. Или боится испариться сам и, черт его дери, Финн выглядит настолько открытым и уязвимым, практически незнакомым сейчас.       Шон обещает самому себе нарисовать его таким. Вырвать лист, спрятать где-нибудь, где никто кроме него не достанет. Обещает сохранить это воспоминание только для себя одного. – Я чувствую между нами какую-то особую связь, – начинает Финн.       И сердце Шона мгновенно ухает куда-то в пятки, потому что       святое дерьмо, Диаз, ты до чертей влюблен. ***       Сейчас от Финна сильнее всего пахнет костром, и он оборачивает все свое тело вокруг Шона, смеется, ерошит его волосы, обещая принудительно записать его на сеанс в салон Макнамары. Возможно, когда сам Диаз будет спать, а потом несильно дергает за отросшие пряди, водит ладонями по лицу, губам, шее, плечам, придвигается еще ближе, настолько, что становится непонятно, где чьи конечности. Настолько, что они начинают выглядеть как одно целое.       У Финна расфокусированы мутные глаза и дреды торчат во все стороны и он. Такой. Невероятный. Каждый раз, каждый миг своего существования. Когда смеется, когда сонный, когда укурен вхлам, когда называет Шона солнышкомилыйдорогой таким голосом, что внутри у того что-то трещит и ломается. Магия момента делает свое дело, и его внезапно прошибает волной неясного обожания.       Финн потягивается настолько, насколько это позволяет палатка, а потом вполголоса спрашивает, снова пряча ухмылку в уголках губ: – Ты когда-нибудь был в Техасе, сладкий?       В ответ Шон может только отрицательно покачать головой. – Вот и я не был. Говорят, там только кукуруза и ковбои, – он позволяет себе секундную паузу, – впрочем, ты знаешь, что они говорят про Калифорнию.       После этого Диаз может только пихнуть его в плечо, не сдержав смешка, ну конечно, это так очевидно. Именно поэтому он никак не мог этого ожидать.       А потом разговор заканчивается настолько же внезапно, насколько и начался, и они просто лежат так какое-то количество времени. Может, несколько минут, может, несколько часов. Уже перешагивая границу между сном и бодрствованием, Шон думает, а осталось ли что-то вне палатки Финна, потому что если нет – он с радостью останется здесь. В ином случае ему придется вернуться в их с Дэниелом палатку до того, как малой проснется.       Сопротивляться объятиям Финна сложно, – хотя со стороны они двое больше похожи на большого человекоподобного осьминога, – и Шон начинает окончательно засыпать, не успевая себя одернуть. – Мне так жаль, – шепчет Финн, – жаль, что жизнь иногда сосет. Что иногда надо просто вставать и идти дальше.       Он гладит сбитого с толку Шона по затылку, и он чувствует его теплое дыхание на своем лбу, чувствует его сердцебиение рядом со своим. За пределами палатки шумит ночь, ветер тревожит кусты. Шуршит чья-то палатка, вжикает молния. Шон надеется, что это не Дэниел.       Это не кончится, это не кончится, это не может кончиться.       В глубине души Шон прекрасно знает правду, но так хочет надеяться, сжимая ладонь Финна чуть сильнее, пока тот сонно смотрит одновременно на него и куда-то сквозь. А затем внезапно произносит: – Все мы движемся вперед. Никто из нас не вернется. ***       Он просыпается с таким выражением лица, что Кэрен без вопросов предлагает сделать остановку. Протягивает полупустую пачку сигарет. Шон щелкает отцовской зажигалкой.       И понимает, что ненавидит Аризону и сраные кактусы еще до того, как они проезжают Финикс. - fin -