Когда ты близко, когда ты далеко

«я всегда за тобой и с тобой. постоянно рядом. я привык для тебя быть нечаянным личным адом. я привык, что о чувствах ни словом, ни взглядом-жестом. у нас «что-то». с приставкой «вместо». Хиро Шэр

Светлые волосы тонкими прядями выбиваются из хвоста, собранного на затылке. Футболка сползает с худого плеча. Чжань ничего не говорит. Просто смотрит. Просто дает себя раздевать. Чужие пальцы расстегивают рубашку. Торопятся, пока Чжань не передумал. Царапают ногтями кожу. Тянут пуговицу на джинсах. Нетерпеливо дергают молнию. Чжань не шевелится. Он скучал по этим пальцам. И злился. Еще вчера злился. А сегодня — им рад. Во рту, вместе со слюной, появляется их вкус, вытащенный памятью откуда-то из детства. После чего он их только ни облизывал… после песочницы, после земли, после лазанья в дупло, после ожога, после асфальта… Что он только с них ни слизывал… пенку с варенья, кровь после вырванных с мясом заусенцев, сукровицу из прорвавшегося волдыря… Чжань закрывает в мозгу файл с воспоминаниями, открывает рот в безотчетном желании снова засунуть эти пальцы себе в глотку, но неожиданно громко отрыгивает. Пиво. Его никогда не бывает мало. Чжань чувствует себя дельфином, в котором плещется море шипучки. Качает его на волнах. Вверх — возбуждение. Вниз — нежность. Вверх — вниз. Вверх-вниз. По его члену скользят жесткие, нервные, дурацкие пальцы. Вверх — возбуждение. Вниз — мурашки вдоль позвоночника. Чжань закусывает губу, вместо того, чтобы сказать «отвали». Медленно поднимает руку, дотягивается до лица, проводит по скуле. Под пальцами кожа тонкая, шершавая. Такая привычная. Как своя собственная. В нос прилетает выдох, заполняет голову несдержанной похотью и дымом сигарет. Тех самых. От этого запаха сердце сжимается, тянет. Какая-то струна внутри Чжэнси рвется и голос гудит стоном. «Мммм». «И почему я раньше этого боялся? Это же не инцест…» — вспыхивает и падает куда-то в темноту нелепица из слов и запретов. Остается только одно: раньше. Раньше… Чжань начинает думать. Вернее пытается. «Раньше было нельзя трогать?» А теперь? Что изменилось? Что-то изменилось? «А теперь можно». Спасительный ответ загорается в мозгу зеленым. Можно. Чжань вытирает тыльной стороной ладони пьяные слезы, влажным пальцем обводит знакомый овал лица. Теперь натянутая на скулах кожа горячая. В розовых пятнах. «Теперь все можно». — Что с тобой, Чжэнси? Чжань вздрагивает. Голос кажется не таким, как надо. Чего-то в нем не хватает. А может быть, что-то лишнее? Но алкогольные волны снова подхватывают его и уже не дают сосредоточиться на голосе. Какая разница? Главное, — можно прикасаться, мять, трогать. И не бояться, что это неправильно. Наконец. Опять открывается файл с воспоминаниями. Те кружатся, вертятся, выпущенные на свободу, накладываются на сегодня. Белые волосы на плече — белые волосы на плече; улыбка на тонких, почти бескровных губах — улыбка на тонких обкусанных губах; лежа на траве рука к руке, глаза в небо — лежа на постели рука к руке, глаза в потолок. Бенгальский огонь и восторг в глазах — фейерверки и чертики в глазах. Тогда был день рождения. Сегодня Новый год. Но какая разница? Светлая челка падает на лицо. Нервная тонкая рука тянется убрать ее за ухо. Чжань перехватывает руку: — Не надо. С челкой лучше. Только острый подборок и тонко вырезанные крылья носа. Детали. Фрагменты. Всего целиком он сразу не выдержит. Слишком красиво. И теперь уже не до шуток. Какие шутки, когда до седьмого неба всего дюжина ударов сердца. Прижимает запястье к губам. Чужой пульс бьет через слои кожи, хочет вырваться. У Чжэнси от этого перед глазами плывет, а он сам тормозит. Хочет распробовать каждую минуту. Но мир движется быстро. Чжань теряет равновесие, падает, падает, падает и кружится. Все кружится. Бедра и ноги из одних углов. Чжань чувствует углы боками, губами, животом. «Почему мы раньше этого не делали?» Узкие ладони опираются на грудь, справа и слева от сердца, как пластины дефибриллятора. От ладоней бьет электричеством. Разряд. Еще разряд. У Чжаня встает не только член, но и волосы на затылке. «Почему я хотел все контролировать?» Сейчас он уже не хочет. И не может. Не сопротивляется, отдает рот и язык на истерзание, не скидывает тощую задницу с себя, не возмущается, когда на его член насаживаются резко и со всей дури, сжимают и обдают таким жаром, что Чжань снова говорит: «Ммм». Потом в голове кружится и падает за границу сознания: «Мы что-то упустили!»  «Смазку? Презервативы? Растяжку? Все сразу?» «Да что ж так костей-то много!» «Завтра наверняка будут синяки, будет все болеть, будет кровь». «Надо осторожнее!» Но этот клубок мыслей тут же сменяется другой: «Придурок! С кем ты так научился трахаться?!» И дальше без перехода: «Столько дней! Столько дней тебя не было! Где тебя носило?! Ты хоть знаешь, каково это — без тебя?» Тут Чжань неожиданно понимает, что ждал вечность. Звонка, стука в дверь, рук на плечах, дыхания в шею. Ждал каждый день, каждый час, каждую минуту. Извелся. А этот… Говнюк!.. даже весточки не подавал. Чжань обхватывает руками ломкую поясницу, натягивает на себя резко и зло. «Ненавижу. Каждый день без тебя — ненавижу. Вот тебе. Вот. За каждый день!» Долбится глубоко, даже не знает, что так можно. Дух перехватывает. От всего сразу. От удара костей по костям, оттого, что в яйцах горит и ноет, оттого что член болит в узкой дырке. Это уже не нежность, не радость, не пьяный угар. В голове плещется: «За каждый день! Каждый день! Каждый день!» Оргазм получается цветной и быстрый. Чжэнси вырубается сразу после. Еще до того, как белобрысая голова укладывается на его плечо. Утро. Свет в глаза. Чжань спросонья ведет пальцами. Лопатка. Четвертый, пятый, шестой. Сейчас. Но пальцы ничего не нащупывают, кроме очередного позвонка. Родинки нет. Как это? Чжань открывает глаза. Свет, зрачкам больно, голова тут же начинает раскалываться. Он фокусирует взгляд. Спина. Красивая, гибкая, ребра проступают, торчат позвонки. Но это не та спина. — Цзянь? Не те позвонки. Чжань подскакивает на постели как ошпаренный. — Цзянь?! Когда человек рядом поднимает голову, на него смотрят удивленные глаза. Совсем не глаза Цзяня. Просто ничего общего! Как же так? Чжань второй раз за сутки закусывает губу. Сильно, больно, до крови. Чтобы не заорать: «Какого хуя! Ты кто такая?!» Закусывает и не отпускает, потому что вспоминает: это Тяньси. Их познакомили на салюте. Он еще тогда подумал, что она похожа на Цзяня. Это было на десятой банке пива. — Что не так? Почему ты зовешь меня Цзянь? Я еще ночью хотела спросить, но было как-то не до этого. Кто такая Цзянь? Бывшая? Я на нее похожа? Он отворачивается. Спинным мозгом чувствует, как она меняется в лице. Затылком видит, как ее глаза становятся мокрыми. — Прости. Я виноват. Да. А кто же еще? Долбоеб. Быстро одевается. — Прости, — говорит четко, но уже от дверей. Загоняет ярость, искреннюю ярость на себя с примесью обиды и отчаяния, внутрь. Заставляет себя посмотреть ей в лицо. Это наказание. Чтобы никогда не забыть. Никогда не повторить. По коридору — до лифта. В лифте — как в пыточной — свет в глаза до тошноты, музыка в уши до рвоты. Но он сдерживается. «Так тебе и надо». Зато теперь он все про себя знает. Теперь он просто будет ждать. Ждать, когда однажды Цзянь постучит в дверь костяшкой безымянного пальца. Растянет рот от уха до уха в глупой улыбке. Посмотрит в глаза. Однажды…