Изломанный, но по-своему счастливый

      Дазаю кажется, что он мертв. Дазаю кажется, что он мертв с рождения. Дазаю кажется, что он никогда и не был живым. Дазаю кажется, что он совершенно случайно, по глупой ошибке до сих пор живет в этом мире живых.       А если Дазаю что-то кажется, то, скорее всего, так и есть. И впервые ему хочется ошибиться.       Дазай очень мало спит, хоть бодрым и весёлым кажется в агентстве. Хотя спит он часов по восемь, назвать это полноценным сном он не может. Ну что за отдых для организма, когда хренов мозг подкидывает картинки смерти Одасаку, да ещё и его самого пририсовывает якобы убийцей. Бред полный, а всё равно больно сжимается что-то внутри.       Дазай полностью снимает бинты в душе, частично — когда спит, с шеи — когда хочет повеситься, с запястья — когда хочет увидеть кровь, рассекающую тонкую бледную кожу резкими стежками.       Дазай не любит боль. И это правда. Но когда-то давно он мог переносить боль, и кожа на запястьях стала такой же безразличной, как и он сам. Безразличной к боли. А вот таким себя Дазай не может, к сожалению. А лезвие, словно жизнь, режет остро, быстро и оставляет порезы. Которые потом превращаются в белые, чуть заметные шрамы.       Дазая завораживает вид собственной крови. Только собственной, ведь чужая ярко-алая, густая напоминает, как красным окрасилась его ладонь, когда обхватил он умирающего Оду… А кровь Дазая чёрная, как ему кажется, совершенно чёрная, будто её обладатель, пребывая во тьме, заразил ею кровь.       Бинты плотно обматывают шрамы, и Дазаю кажется, что без них он не будет собой. Бинты стали частью его жизни и даже смеяться хочется от того, что он уж с горя к бинтам, словно к людям привязался. Ха, к людям?..       Дазай хочет чтобы кто-нибудь волновался за него так, как Одасаку. Ацуши привязан к нему, но просто боится остаться без наставника. Горькая, но правда. Куникиду волнует лишь то, как он выполнит часть своей работе, остальным коллегам вообще, кажется, плевать. Разве что Кенджи искренне интересуется, почему. А ему просто интересно. И не за жизнь Дазая.       Из мафии ему вообще все смерти открыто желают. Чуя и поспособствовать ей рад будет, но Дазай не хочет предоставлять ему такую честь. Акутагава ненавидит, хотя чуть погрустит наверное, если наставник умрет, ведь не получил парень заслуженной похвалы от ненавистного бывшего мафиози…       Дазай хочет быть нужным. Хочет быть нужным не из-за способности, не из-за таланта стратега, а просто за то, что он есть. Дазай просто хочет, чтобы хоть кто-нибудь, черт возьми, поволновался, попытался остановить, спросил, зачем, ведь он нужен.       Но никто так и не спросил. Лишь в первые дни знакомства недоумевали, спрашивали, почему он не может просто спокойно жить. Дазай ведь ответил вполне честно, но не может, не может, черт подери, он ответить серьезно, ведь самому себе даже сложно сказать. Поэтому Осаму тогда шутливо сказал, что внутри него пустота, и он просто не видит смысла в этой жизни, где всё так жестоко.

А в ответ фырканье и вздернутые от недоверия брови

      Дазай ведь просто не может вот так взять и серьезно рассказать, что у него на душе творится. Он шутит, но ведь в каждой шутке есть доля правды, так почему же никто не услышал ее или сделали вид, что не услышали?       Списали всё на дурачество. И Дазай не может их винить, ведь сам понимает, что так решил бы любой, но в душе затаилась обида, а на языке осела горечь, несмываемая даже любимым коньяком. ***       В Йокагаме давно зажглись фонари, и редкие люди внизу казались муравьями, спешащими по своим делам. Машины проносились по дорогам, что казались сплошной полосой света из-за горящих ярких фар, разгоняющих мрак. На небе облака потихоньку уплыли куда-то далеко, оставляя небо над городом ярким звёздам и луне, чуть отливающейся красным.       Со стороны могло показаться, что Дазай, сидящий на крыше почти самого высокого здания города, просто пришёл на любимое место, дабы посмотреть на ночную красоту Йокогамы.       Но со стороны нельзя было заметить губы, с чуть заметной дрожью искривлённые в вечной, словно некачественно приклеенной улыбке, и потухший взгляд, в котором, словно в насмешку, отражались сияющие звезды. — Что-то мне подсказывает, что мы скоро встретимся, Одасаку, — задумчиво произнёс Дазай и прикусил губу.       Он вздрогнул, словно очнувшись от дрёмы, когда почувствовал резкую боль и солоноватый привкус на губах. Коснулся пальцами прокушенной губы и словно в удивлении уставился на неестественную насыщенно-чёрную кровь. Что-то щелкнуло, и Дазай с отвращением вытер кончики пальцев о внутренний край плаща.       Ночь была поистине прекрасной. Небо, щедро усыпанное звездами, словно блёстками, яркая луна с чуть красноватым оттенком, тихий шум жизни где-то внизу и свежий воздух, заставляющий дышать глубже и глубже. Закинув руки за голову, Осаму прилёг на нагретую за день поверхности. А ему почему-то всё равно холодно…       Вновь очнулся Дазай, когда уже начало светать. Приподнявшись на локтях, он смотрел на поднимающееся зарево. И рассвет этого дня тоже был прекрасным. Дазай искренне улыбнулся, что делал он в последнее время очень редко.       Лучи восходящего солнца заставляли Осаму чуть морщиться, что не мешало почти счастливой улыбке сиять на уже порядком искусанных, как с изумлением заметил он, губах.       Многоэтажные здания, в создании которых преимущественно использовали стекло отражали оранжевый свет, и в глазах, с равнодушием, но в тоже время и с едва заметной капелькой интереса поселилось солнце, пребывающее в город и оповещающее людей о начале дня.

Дня, когда он перестанет существовать

      Дазай чуть улыбается и встаёт на ноги, кряхтя от боли, после чего подходит ближе к краю. На лице — предвкушающая улыбка, в руках — нетерпеливая дрожь. И выглядит Осаму, словно ребёнок, которому купили заветную игрушку, и он всё никак не может поверить в своё счастье. Дазай жмурится от удовольствия, когда ветер развевает волосы и играет с полами плаща, и перелазит через железную палку, отдаленно напоминающую что-то вроде поручня. До края всего ничего, и Дазай улыбается ещё шире, хотя казалось бы — куда ещё.       Он понимает, что не хочет в процессе полёта зацепиться за что-нибудь плащом, так что набирает в лёгкие воздух и спиной вперёд в прыжке отталкивается от края крыши, чтобы лететь подальше от здания. Крик рвётся из горла, режет от ветра глаза, но Дазай смеётся, раскинув руки. Небо играет яркими красками, и Дазай щурит глаза, не обращая внимания на толику страха, который уже отпускает, ведь так хорошо и так свободно ему ещё не было никогда. Осаму хохочет ещё несколько секунд, казавшимися ему вечностью, но вдруг чувствует секундную резкую боль, и отголоски смеха застывают на тонких губах навечно, делая улыбку необычайно искренней, умиротворенной, но очень печальной. А карие глаза уже потухшие, но по-своему красивые так и смотрят в небо пустым взглядом. Изломанный, но по-своему счастливый.

***

— Куникида-сан, а где Дазай-сан? — спросил Ацуши, глядя на висящие над входом часы, которые показывали, что названный опаздывал уже почти на два часа. — Может с ним что-нибудь случилось? — Да что с ним случится может? В реку небось опять бросился, скоро объявится, — фыркнул в ответ Доппо и поправил очки, не отрываясь от работы. — Всё с ним в порядке, это же Дазай, — после короткой паузы бросил он, выбирая из толстой папки листы, которые он, перегнувшись через компьютер, уложил на край стола напарника. — Да, вы правы, — подумав, кивнул Ацуши. И вправду, чего он так разволновался?

Это же Дазай-сан