Мне просто нужен брат

Глеб Рудольфович сидел на кухне, зажав в трясущихся руках стопку коньяка. Он в очередной раз старался забыться, убежать от серой жестокой реальности, от постоянной ноющей боли в груди в том месте, где, как ему казалось, должна быть душа. На столе в беспорядке валялись листы: недописанные стихи, счета за квартиру и бумажка с решением суда. Глеб перечитал это решение несколько десятков раз и больше видеть его не мог. Обжаловать ли в другой суд, нет — он пока не знал. И не думал особо. В последнее время ему стало всё равно, кто и зачем исполняет его песни. Он хотел лишь скрыться от отравляющей боли, заставляющей сгибаться пополам. Одиночную пьянку прервал короткий звонок в дверь. Глеб с трудом поднялся, заплетающимся языком спросил: «Кто?». — Глеб? Это я, — ответил такой родной тихий голос, — я поговорить пришёл. На пороге стоял Вадим, слегка растрёпанный, уставший но, как всегда, совершенно невозмутимый. — Впустишь? — спросил он, оценив состояние брата. Глеб невнятно буркнул: «зачем припёрся», но от двери отошёл. Он не был настолько пьяным, чтобы бросаться старшему на шею и признаваться в любви, но уже и не был достаточно трезвым, чтобы просто послать его подальше. Он добрался до гостиной и устало опустился на диван, сил сегодня не было совсем. Вадим последовал за ним, сел напротив прямо на пол, прислонился спиной к стене. — Ты сможешь меня слушать? — с сомнением спросил он. Глеб кивнул. В таком состоянии думать удавалось с трудом, а смысл слов доходил медленно. Он сощурился, пытаясь лучше рассмотреть брата. Черты лица были ему хорошо знакомы, но что-то в них изменилось. Появилась злоба? Жестокость? Или это был страх? Разобрать трудно. Вдруг у Глеба в голове что-то щёлкнуло, откуда-то появились силы, все мысли перекрыла злость. Внезапная вспышка гнева, уже не первая за последний месяц, заставила подскочить к брату, замахнуться для удара. Но он так и остановился с занесённой рукой, не решаясь причинить боль. Вадим даже не думал закрываться, лишь прикрыл глаза и тяжело вздохнул. — Опять ты за своё? Хочешь поистерить? Давай, — он посмотрел в полубезумные глаза младшего, — можешь ударить, если от этого легче станет. Только выслушай. Глеб опустил руку и отошёл. Под тяжёлым взглядом брата он всегда чувствовал себя ребёнком. Злость отступила так же внезапно, как и пришла. Но где-то в глубине сознания до сих пор сидела навязчивая мысль: «Надо ему всё-таки врезать. И нервы успокою, и его спесь собью». Он загнал эту мысль подальше не потому, что, действительно, решил выслушать, или ему стало жаль брата. Нет, он просто знал, что с Вадимом это не сработает. Ему будет всё равно, хоть избей до содранных костяшек и кровавого месива, он ведь даже не закроется. Выдержит. А потом молча встанет и уйдёт. Надолго. Навсегда. — Чего ты хотел? — он устало осел на пол. — Давай всё закончим, а? — в тихом голосе вдруг едва различимо зазвенела боль, — всю эту вражду, суды и делёжки денег. Я верну то, что занял, не беспокойся. Но слушай, может, хоть не врагами в этот раз разойдёмся? — С чего вдруг? — Глеб старался говорить чётко и жёстко, хотя нынешнее состояние этому не способствовало. Действие алкоголя, однако, заметно ослабло. — Я устал, честно тебе говорю. Устал не по судам таскаться, нет, а жить так. Я беспокоюсь за тебя, Глебсон. И сейчас вижу, как тебе плохо. Прости. Скажи, чего ты хочешь? «Смерти твоей,» — хотел было ответить Глеб, но промолчал. Ему внезапно стало ещё больнее, будто душу вывернули наизнанку и вытряхнули. Он на миг почувствовал, как сердце пронзает невидимый раскалённый нож. Обхватил руками колени, свернулся в клубок, стараясь закрыться. Вадим сел рядом с братом и обнял его за плечи. Он всегда так делал, когда хотел закрыть младшего от страхов внешнего мира. А у самого на душе кошки скреблись, большие, со стальными когтями. Защитная оболочка, которую он долго формировал, и из-за которой казался бесчувственным, сейчас трещала по швам. Казалось, ещё немного и самообладанию придёт конец, а вместе с ним придёт конец и спокойному разговору. Он не хотел ругаться, но чувствовал, что к этому всё идёт. — Всё нормально, я рядом, — попытался он успокоить брата. — Конечно, всё нормально. У тебя, — огрызнулся Глеб и снова чуть не взвыл, — ты ж терминатор, тебе плохо не бывает. — Бывает, — выдохнул Вадим, сдерживая желание разорвать руками грудную клетку и вынуть оттуда то, что может так болеть. Он должен быть сильнее. Сильнее всего на свете. Должен позволить брату быть слабым, взяв боль на себя. Он должен выдержать всё за двоих, подставить свои крылья, чтобы Глеб мог лететь. — Мне плохо, Глебка. Ты этому не поверишь, но мне часто бывает больно. Я не железный. — Всегда казалось, что наоборот, — Глеб заглянул брату в глаза, прижался щекой к его плечу и, наконец, смог успокоиться, — а знаешь, Вадь, я же этого ждал. Такого разговора… Примирения. Я же ждал тебя… Давай, всё закончим. Чёрт с ним, с этим судом, пой, что хочешь. И всё остальное тоже к чёрту. Мне просто нужен брат.