Он всегда вернётся к тебе

Рекомендуется к прослушиванию: John Legend — All of me

Воскресенье 08:25. Это было прекрасное утро. Улицы ещё пока не наполнились оживлёнными и вечно спешащими куда-то французами. Легкий ветерок гонял по тротуару лепестки отцветающей вишни и трепал скатерти столиков на открытых верандах заведений. Анетт остановилась и попыталась глазами найти несчастное дерево, которому приходилось расставаться с такими прекрасными и нежными бутонами. Её взгляд упал на соседний парк, с которого, видимо, и выдувало опавшие лепестки. Мысленно пообещав себе, что обязательно запланирует прогулку с Лукой в парке, когда тот поправится, Анетт продолжила свой путь. Вдыхать свежий весенний воздух было приятно. На душе впервые за много дней царил покой. Её мальчик шёл на поправку. Медленно, тяжело, мучительно, но Лука выздоравливал. Пройти мимо пекарни, из которой уже тянулись ароматные запахи свежей выпечки, Анетт не смогла. Она решила купить сыну любимых эклеров с клубничной начинкой, которые тот обожал ещё с детства. Анетт улыбнулась своим мыслям, в которых недовольный Лука ворчал о том, что уже смотреть не может на постную больничную еду. Недолго думая, женщина купила пончики с шоколадной крошкой и для Элиотта. Материнское сердце подсказывало, что её мальчики будут очень голодными сегодняшним утром. Первым, что увидела Анетт, тихо войдя в палату, это переплетённые на больничной кровати тела. Лука почти лежал на Элиотте, уткнувшись носом в ложбинку на его шее и обмотав рукой талию парня. Он так сильно прижимался во сне к Демори, как будто боялся, что тот навсегда исчезнет, если Лалльман отпустит его хотя бы на секунду из своих крепких объятий. Одна из рук Элиотта покоилась на плечах Луки, плотно прижимая парня к себе, вторая же придерживала свесившееся через край одеяло. Лицо Демори было умиротворённым и заметно посвежевшим. Это очень обрадовало Анетт, так как именно она стала невольным свидетелем всех страданий, которые коснулись её Элли за последние дни. Но эти кошмарные времена почти были позади. Любуясь своими мальчиками, женщина задумалась о том, с каких это пор Элиотт стал для неё просто Элли. Наверное, с тех самых, когда Анетт увидела в его глазах такой же животный страх, какой испытала сама в том злополучном больничном коридоре. Уже тогда она поняла, что перед ней стоит не просто друг Луки. Элиотт мог быть кем угодно, но только не приятелем её сына. Ян, Артур и Базиль пребывали в не менее взволнованном и опечаленном состоянии в тот вечер. Но только лишь в глазах Демори было что-то такое, что тут же заставляло стынуть кровь в жилах. И тогда Анетт пообещала себе разобраться в природе их отношений, но теперь в этом не было необходимости. Все было ясно как божий день, по крайней мере для неё. Поставив пакет с ещё тёплой выпечкой и ароматным кофе на столик возле кровати, женщина попыталась не обращать внимания на то единственное, что портило эту милую утреннюю картину — гипс, который полностью покрывал правую ногу её сына. Впереди их ждала ещё одна операция по восстановлению колена. Сердце женщины начинало пропускать удары, когда она много думала об этом. Поэтому нужно было отвлечься, перестать накручивать себя и будить этих двоих спящих красавцев. Звук резко раздвинутых штор и яркий солнечный свет вынудили парней вздрогнуть и проснуться. Анетт не смогла не улыбнуться, когда увидела резко подскочившего с кровати Элиотта и недовольную мордашку Луки, внезапно потерявшего свою точку опоры. Постепенное осознание того, что их в очередной раз застукали вместе, заставило лицо её сына покрыться румянцем, а Элиотта взъерошить и без того лохматые волосы. Анетт решила первой нарушить неловкое молчание: — Доброе утро, — кажется, улыбка женщины освещала комнату не хуже яркого дневного света. — Сегодня просто прекрасный денёк. Радостное «Привет, мам» и быстрое «Доброе утро, мадам Лалльман» раздалось ей в ответ. — Элли, дорогой, я же уже говорила, просто Анетт, — ладонь женщины ласково прошлась по щетине Демори. — Я куплю тебе бритву и привезу сюда, раз ты отказываешься покидать стены этой палаты даже на пару часов. Слова Анетт заставили Элиотта смутиться и опустить глаза в пол. Начавшийся поток извинений она остановила поднятой вверх рукой. — О, милый, просить прощения ты будешь у медсестёр, в очередной раз поддавшихся твоему очарованию и поверивших обещаниям покинуть палату в положенные десять вечера. Лалльман с удобством устроился на кровати и получал несказанное удовольствие от того, как его мать вгоняла в краску Демори. Обычно, именно Элиотт был тем, кто заставлял Луку краснеть по поводу и без, и парень несказанно обрадовался, когда увидел смущенное личико своего бойфренда, которое от румянца стало ещё прелестнее. К превеликому сожалению Луки, Анетт не стала долго мучить Демори и переключила всё свое внимание на любимого сына. Женщина, улыбнувшись ему, присела на кровать и заключила парня в тёплые материнские объятия. Узнав, что Лука чувствует себя просто прекрасно этим утром, женщина хмыкнула и произнесла: — Ещё бы, — бросив хитрый взгляд в сторону Элиотта. Возникшую неловкую паузу прервал весёлый хохот сразу трёх человек. — Я нарушила правила и принесла вам эклеров, пончики и кофе, так что не выдавайте меня медсёстрам! Какая же я мать, если оставлю своих мальчиков голодными? — произнесла Анетт, поднимаясь с кровати и освобождая пакет от еды. — Думаю, самая лучшая на свете, — с улыбкой ответил Лука. На глазах женщины тут же навернулись слезы. Она постаралась незаметно смахнуть их, но это движение не укрылось от внимания парней. Элиотт быстро подошёл к столу и стал помогать раскладывать по салфеткам угощения, с волнением вглядываясь в лицо Анетт. А Лука судорожно сжал край одеяла и произнес: — Мам, ну не надо… Мы же уже говорили об этом. Расчувствовавшаяся женщина отставила кофе в сторону, кивнула Демори в знак благодарности и снова присела на кровать к Луке. Она обхватила лицо сына руками и произнесла: — Обещай мне, что ты будешь сильным и переживёшь эту операцию. Обещай, что ты вернёшься к нам. Лука не мог игнорировать слезы матери. Он посмотрел на Элиотта и увидел, как тот под его пристальным взглядом резко побледнел. Лалльман прекрасно понимал, что Демори боится предстоящей операции не меньше, чем Анетт. Поэтому парень нашёл в себе силы изобразить улыбку и попытался обнадёжить близких: — Я вернусь и буду надоедать вам обоим до конца своих дней. И одних эклеров будет мало, чтобы от меня отделаться. Услышав еле сдерживаемые всхлипывания матери, Лука продолжил: — Самое страшное уже позади. Мы и так долго затягивали с операцией. Я чувствую себя хорошо, показатели в норме, Жерар говорит, что волноваться не о чем, — Лука видел, как содрогнулось тело его матери на последних словах. — Мне нужно, чтобы вы были сильными, и отпустили меня всего на пару часов. Обещайте, что не будете волноваться и доставать врачей излишними вопросами? Лука не ожидал положительного ответа, но очень надеялся, что смог убедить самых близких людей в том, что с ним всё будет в порядке. На самом деле, он не был готов, но родным об этом знать было не обязательно. Обняв покрепче маму, Лука попытался пересечься взглядом с Элиоттом, желая убедиться в том, что его парень не накручивает себя по поводу предстоящей операции. Но Демори словно замкнулся в себе и не смотрел на него, продолжая комкать салфетку в своих ладонях. — Ну всё, хватит! Не заставляйте меня жаловаться Жерару на вас обоих! — попытался разрядить обстановку Лука. Анетт усилила объятия, поцеловала сына в висок и попыталась улыбнуться. — Да ну бросьте, прошу, от вашего «позитивного настроя» скоро скиснет молоко в кофе, — Лука не оставлял попыток успокоить родных. — Ох, я совсем забыла про него! — женщина снова вскочила на ноги и начала раздавать парням бумажные стаканы с ещё теплым напитком и вкусные сладости. Воздух в палате пропитался ароматами свежей выпечки и бодрящего кофе. Втроём они ещё полчаса провели за непринуждёнными разговорами, стараясь избегать самой главной темы сегодняшнего дня. Но напитки быстро закончились, а все пончики и эклеры — съедены. И тогда Анетт решила на время оставить парней наедине. Женщина не хотела покидать Луку перед операцией, но понимала, что ему и Элиотту нужно побыть вдвоем. Материнское сердце подсказывало, что её сын в надёжных руках. Когда за Анетт закрылась дверь, в палате повисла мёртвая тишина. Демори упорно продолжал избегать прямого контакта со взглядом Луки, и Лалльману такое поведение парня совсем не нравилось. — Элиотт, — увидев, как вздрогнули плечи любимого, Луке очень захотелось прижать его к себе и успокоить. — Прошу, посмотри на меня. Но Демори не обернулся. По его напряжённой спине и сжимающимся в кулаки пальцам Лалльман понял, что его парню сейчас очень тяжело. — Знаешь, ты можешь и дальше избегать меня и этого разговора, но тогда я встану и подойду к тебе сам. А учитывая моё везение за последний месяц и гипс на ноге, высок риск того, что одной операцией я сегодня не отделаюсь, — но никакие уговоры не помогали. Элиотт не сдвинулся с места. — Отлично, — Лука с трудом поднялся с кровати. — Если Магомет не идет к горе… Услышав за спиной шум, Демори со скоростью света преодолел расстояние между ними и вцепился в Луку. В крепких объятиях было сложно сделать вдох, но Лалльмана это не волновало. Он полностью расслабился в руках любимого, вплёл пальцы в отросшие волосы и уткнулся в излюбленное местечко на теле Элиотта, которое будто специально было создано для его носа. Лука пытался всем телом передать спокойствие своему парню, но это не помогало, и тогда он принялся покрывать поцелуями нежную шею. — Все будет хорошо, обещаю, — нашептывал он на ухо любимого. От поцелуев и горячего воздуха в районе шеи по телу Элиотта пробежали приятные мурашки. Он сильнее прижался к Луке, не желая никуда отпускать его. Парень мечтал о том, чтобы остаться здесь, в больничной постели, и знал, что если сильно зажмурить глаза, то не будет этого чёртового гипса, гнетущего чувства вины и горьких сожалений. Каждое утро он хотел бы просыпаться и засыпать в объятиях Лалльмана, наслаждаться сладким вкусом малиновых губ и живым взглядом сапфировых глаз. — Это ведь я должен был о тебе позаботиться, — от досады в голосе Луки по спине Элиотта пробежался холодок. Демори, наконец, заглянул в глаза любимого и увидел там безграничную усталость. За последние дни Лука старался быть оптимистом, генератором хорошего настроения и просто утешением для каждого, кто переживал за него. Он не мог больше смотреть на маму, которая все эти дни делала вид, что всё хорошо, и прятала от сына свои переживания и слезы. Лука очень скучал по отцу, начавшему пропадать непонятно где сразу же, как только убедился в его стабильном состоянии. Парень переживал за оценки в школе, так как отсутствовал там уже второй месяц, и нагнать программу, а тем более сдать успешно экзамены ему не виделось возможным. И даже Иман, пообещавшая заниматься с ним каждый день после выписки из больницы, чтобы сократить отставание, не смогла успокоить друга. Лука понимал, что больше всего должен был переживать за предстоящую операцию, ведь гипс так и не сняли, а колено с каждым днём болело все сильнее. Но не это заставляло Лалльмана просыпаться посреди ночи в холодном поту. А жуткие сны, где Элиотт умирал в своем убежище, а Лука не успевал спасти его, так как сам погибал под колесами машины. Он не рассказывал Демори о своих кошмарах, ведь и так было видно, что его парень на фоне происходящего был взвинчен и находился почти что на грани срыва. Лалльман старался изо всех сил не стать причиной депрессивной фазы Элиотта и, с замиранием сердца, ждал, когда биполярность даст о себе знать. Парень был очень расстроен тем, что именно в такое тяжёлое для Демори время его рядом не будет. Лука так сильно накрутил себя по этому поводу, что темные круги под глазами стали его постоянными спутниками за последние недели. И даже натянутые на лицо дежурные улыбки и попытки скрыть боль в колене не смогли обмануть друзей, маму и Элиотта. Видя совсем уж плачевное состояние своего пациента, лечащий врач отменил операцию и перенес её на конец месяца, ограничив каждому посещения в его палату и обеспечивая больному полный покой, но от этого стало только хуже. Неделю назад приступ панической атаки почти остановил сердце Луки, и тогда Элиотт наотрез отказался оставлять его на ночь одного. Став свидетелем ругани Демори и половины персонала больницы, приправленной горькими рыданиями матери, Лалльман сорвался. Он лично выставил всех за дверь за исключением своего лечащего врача и уговорил его сделать операцию как можно раньше. Так больше продолжаться не могло! Лука не знал, что его доконает быстрее: раздробленное колено, безостановочное слёзы матери или немое отчаяние на лице Элиотта. Жерар, его лечащий врач, был очень умным и проницательным человеком средних лет с довольно жёстким характером. Вызвав всех к себе в кабинет, в том числе и близких друзей Лалльмана, Жерар провел беседу, после которой их будто подменили. Лука до сих пор не рискнул спросить, что конкретно сказал им мужчина, но был безмерно благодарен за помощь. Единственное, с чем так и не смог справиться его гениальный врач, так это с ночёвками Элиотта в палате. Демори чуть ли не на коленях умолял Жерара позволить ему остаться рядом с Лукой. Не то, чтобы Лалльман был против. Но он довольно долго упрашивал любимого вернуться в школу, к нормальной жизни, а не проводить с ним дни и ночи. Однако, Элиотт был категоричен в своем решении. Со скрипом в зубах Жерар смирился с постоянным присутствием второго парня в палате, дав Демори и медсестрам чёткие указания относительно регулярного отдыха своего пациента, минимальных передвижений и эмоциональных всплесков в предоперационные дни. Мужчина лично приходил три раза в день, чтобы удостовериться в стабильном состоянии Луки, и только недовольно хмыкал на присутствие Элиотта в палате. Когда сделали объявление о том, что операция пройдет сегодня, то, на удивление Лалльмана, все отреагировали более, чем спокойно. А вчера вечером Демори вошёл в палату, и, не проронив ни слова, лег рядом с Лукой, крепко прижал к себе и приятными поглаживающими движениями убаюкал его. И теперь, когда до операции оставалось всего несколько часов, Лука не мог вот так просто взять и оставить Элиотта наедине со своими демонами. Ему нужно было убедиться в том, что Демори со всем этим справится и будет рядом, когда Лука проснется, а не прятаться ото всех в убежище и пребывать во власти биполярного расстройства. Вглядываясь в такие печальные серые глаза любимого, Лалльман нашел в себе силы улыбнуться самой светлой улыбкой и потянулся губами навстречу своему чуду. Губы Элиотта были прохладными, немного жёсткими и сладкими на вкус после шоколадного угощения. Лука, не спеша, смаковал их, прикрыв глаза и ухватившись руками за шею Демори. Понадобилось некоторое время, чтобы его парень начал с энтузиазмом отвечать на поцелуй. Когда их языки столкнулись, переплетаясь и лаская друг друга, Лалльман почувствовал тепло, медленно разгорающееся где-то в районе ещё слабого сердца и плавно перетекающее в низ живота. Рука Элиотта пробралась под его футболку и стала совершать хаотичные, сводящие с ума движения, опускаясь все ниже и ниже. Обоим не хватало воздуха, но оторваться друг от друга сейчас казалось преступлением. Игнорировать возбуждение, электрическими разрядами щекочущее нервные окончания и позвонки, было невозможно. Соприкоснуться в нижней части тел мешал неудобный гипс, от которого Лука так мечтал избавиться. И поэтому скопившееся напряжение вырывалось тихими стонами и хриплыми вздохами. Элиотт в какой-то момент остановил движение своей руки на поясе пижамных штанов Лалльмана и шёпотом выдохнул в губы: — Лука, остановись, нам нельзя этого делать. Но парень не хотел останавливаться. Только не сейчас, когда до операции оставались считанные часы. Он утопал в льдистых глазах любимого и сгорал от возбуждения. По лёгкой дрожи Лука понял, что Демори хочет его не меньше, но почему-то пытается сдерживать себя. И тогда он ухватился за край футболки Элиотта, потянул ткань на себя, вжимаясь в соблазнительное тело настолько сильно, насколько позволял ему гипс, утянул в глубокий поцелуй и опустил руку на пах. Комнату наполнил громкий протяжный стон, и лёгкий толчок в ладонь сорвал Луке последние тормоза, а в следующие секунды Демори попытался отстраниться от шаловливой руки. — Лука, прошу, не надо. Элиотт попытался придать серьезность своему голосу, но наигранное возмущение не смогло обмануть Лалльмана. Он видел, как зрачок всё больше расширяется и почти затапливает радужку любимых серых глаз. Лука поднял руку и провёл большим пальцем по нижней губе Демори. Не прерываясь, он поглаживающими движениями перешёл на острые скулы, спустился по гибким линиям тонкой шеи к ямочке между ключицами, а затем подался вперёд и стал покрывать бархатистую кожу неистовыми поцелуями, слегка прикусывая её в особо соблазнительных местах. Элиотт, кажется, совсем потерял голову. Он придерживался рукой за плечо Луки, чтобы не растечься у его ног бесформенной лужицей, и отводил голову чуть в сторону, откровенно наслаждаясь поцелуями. Когда Лалльман коснулся языком мочки уха, а затем стал прикусывать её, слегка оттягивая и посасывая чувствительную плоть, Демори почувствовал сильное давление джинсовой застёжки. Как будто считывая его мысли, ладонь Луки снова нырнула вниз и мягко обхватила значительно увеличившийся в размерах орган через джинсовую ткань. В ответ на это тело Элиотта прошило током. Он попытался отстраниться от Лалльмана, выпутываясь из цепких рук, но тот не позволил ему этого сделать. Лука облизнул губы и прошептал куда-то в шею: — Расслабься… Дай мне сделать то, чего я хочу. Продолжая бороться с нетерпеливыми ладонями, Элиотт простонал: — Нам нельзя… Дверь открыта, вдруг кто-то зайдет? Жерар нас убьет! — К черту Жерара, я хочу тебя! Лука, не дав ничего возразить в ответ, увлек Демори в очередной жаркий поцелуй. Его рука быстро расстегнула молнию и пробралась в узкие джинсы. Элиотт вцепился в неё мёртвой хваткой, останавливая на полпути, и уткнулся в лоб Луки своим, загнанно дыша. Закрыв глаза, парень купался в мягко наплывающих волнах возбуждения. Его любимый творил сумасшедшие вещи с его телом, и Демори хотел утонуть в этом форменном безумии. — Лука, умоляю… — на грани слышимости. Картина, которая предстала перед Лалльманом, была просто умопомрачительной: стройное тело Элиотта было натянуто, как тетива, остро реагируя на любые поцелуи и прикосновения; волосы, немного влажные и оттого слегка потемневшие, разметались в разные стороны и находились ещё в большем беспорядке, чем обычно; нижняя губа Демори была прикушена, а грудная клетка вздымалась слишком часто, и Лука прекрасно понимал, почему. Такой же ураган бушевал и в его теле, не позволяя оставаться равнодушным. Элиотт не открывал своих глаз, но Лалльман не сомневался в том, что они стали почти чёрными, как у самого порочного дьявола. Руки, вцепившиеся в запястье Луки, слегка дрожали, но тело выдало себя с потрохами. Элиотту этого хотелось не меньше, чем Лалльману. И парень пребывал в настоящем восторге от того, что довёл Демори до такого состояния. Он медленно перехватил свободной рукой вцепившиеся в запястья ладони, аккуратно отвёл их и проник под резинку трусов. А Элиотт наконец-то перестал сопротивляться и уткнулся лбом в плечо Луки. Всё напряжение этих дней постепенно растворялось в плавных движениях там, снизу. И Демори молится всем богам, чтобы именно в этот момент в палату не ворвались друзья Лалльмана, его родители или Жерар. Он неистово подавался навстречу обжигающим ласкам, с трудом выдыхая скопившийся в лёгких раскаленный воздух. Лука покрывал укусами и малиновыми отметками сладкую шею, слегка ускоряя темп, и палату наполнили тихие стоны. Они принадлежали не только Элиотту — Луке тоже нравилось то, что он делал, ощущал, чувствал. Тепло расползалось по телу Демори со скоростью лесного пожара. Он уже не сдерживал себя и, чтобы не стонать в голос, прикусил зубами футболку на плече Лалльмана. Его мальчик не сбавил темп, размазав большим пальцем обильно выделяющуюся смазку по разгорячённой плоти и выдохнув: — Жерар нас убьёт. Но перед этим он увидит, как ты сладко кончаешь. Элиотт и подумать не мог, что его скромный и невинный Лука был способен на такие пошлые мысли. От этого шаровая молния возбуждения прокатилась по всему телу и выстрелила прямо в пах. Он поднял затуманенный взор и начал плавиться от того, как Лалльман смотрел на него. Один лишь взгляд говорил о том, что его мальчик хотел видеть каждую эмоцию, проявляющуюся на лице Демори, если чуть сильнее сжать руку или ускорить темп, желал слышать сладкие стоны, которые Элиотту не удавалось удержать внутри, жаждал чувствовать горячее загнанное дыхание на своих губах, хотел его, целиком и полностью. Демори уже не сдерживался и подавался навстречу жаркой ладони, не отрывая взгляд от глаз Луки, в которых отражалась не синева моря, а пламя дикого огня. Им обоим было наплевать на правила — они перешли черту вместе. И даже если в комнату ворвались бы все разом, Лалльман бы закончил то, что начал. Иначе всё: параллельные вселенные, разбитые в кровь костяшки, милые рисунки, фреска, авария — было бессмысленным. Элиотт нужен ему, а он — Элиотту. Прямо сейчас! Чтобы утонуть в этой пучине вместе. По рваным толчкам и участившемуся дыханию Лука понял, что Элиотт близко. Он сжал пальцы плотнее, приближая затянувшийся оргазм, и впился в губы Демори на последних движениях собственной руки, заглушая протяжный стон. Выпивая оргазм до дна, Лалльман почувствовал, как любимый расслабился в его руках, и продолжил мягкими медленными движениями поглаживать влажный орган. Элиотт снова уткнулся в плечо своего мальчика с самой блаженной улыбкой на лице. Лука не торопится доставать руку из джинсов и продолжал ладонью провоцировать посторгазменные разряды тока по телу парня. Он прижался к его взъерошенным волосам и прошептал: — Я люблю тебя, Элиотт Демори, в этой вселенной и во всех других. Ты отпустишь меня сегодня на операцию и пообещаешь быть рядом. Быть сильным, что бы ни случилось. Ты меня понял? Демори кивнул, не поднимая головы, но Луке этого было недостаточно. Он взял Элиотта за подбородок и заставил посмотреть на себя. Серые тучи нашли своё отражение в голубом океане. И это было прекрасно! — Я вернусь к тебе, обещаю, — прошептал Лалльман. — Только ты никуда не уходи. Одинокая слеза, вырвавшаяся из серой радужки, утонула в прощальном поцелуе.