Он всегда вернётся к тебе

Рекомендуется к прослушиванию: JRY & Rotty – Pray

Среда 20.07. В библиотеке было безлюдно и тихо. Создавалось впечатление, будто на Земле наступил апокалипсис, а Лука в одночасье стал единственным, кто выжил. Он сладко потянулся, и в спине что–то хрустнуло. От усталости слипались глаза, которые давно перестали слезиться из–за тщетных попыток найти нужную информацию в огромных и довольно пыльных книгах, а конечности затекли настолько, что Лука перестал чувствовать лёгкое покалывание на кончиках пальцев около двух часов назад. Со злостью захлопнув, наверное, пятидесятую за этот день книгу, он поднялся из–за стола, нарушив мёртвую тишину противным скрежетом от проехавшихся по паркету металлических ножек стула. Мерзкий звук заставил Луку поморщиться и двинуться к полкам для того, чтобы разложить книги по своим местам. Библиотекарь, довольно старая и ворчливая женщина, чётко дала ему понять, что если после своего ухода он оставит гору книг на столе, то в следующий раз получит одной из них по симпатичной голове. Когда последняя книга заняла своё законное место, Лука обернулся, чтобы покинуть это место, но резко затормозил, как если бы наткнулся на невидимую стену – у противоположного стеллажа с книгами стоял Элиотт, опираясь на него плечом, скрестив руки на груди и наблюдая за каждым движением Луки. Младший почувствовал, как волоски на теле зашевелились от лёгкого волнения и испуга. Поджав губы, он молча двинулся в сторону выхода, но Элиотт перегородил ему путь. Лука затормозил настолько резко, избегая столкновения с парнем, который, кажется, прожигал его насквозь своими серыми, невозможными глазами, что лямка рюкзака почти слетела с плеча, и парень еле успел придержать её. Зло посмотрев на Элиотта, Лука прошипел: — Уйди с дороги. Элиотт смерил его не менее пронзительным взглядом и твёрдо произнёс: — Нет. Лука попытался обогнуть парня, который до сих пор был выше его на полголовы, но ему не удалось этого сделать, потому что Элиотт мгновенно отреагировал на попытку синеглазого покинуть библиотеку, снова заслонив собой проём. Лука разозлился не на шутку: — Какого чёрта тебе от меня нужно, Элиотт? Ни один мускул не пошевелился на лице парня от дерзкого тона Луки. — Нам нужно поговорить, – слишком уверенно и твёрдо. — Да что ты? – ядом, которым был пропитан голос младшего, можно было отравить всё население Франции. – А я вот думаю, что ты идёшь. — Куда? — Далеко и надолго, – очередная попытка Луки прекратить этот нелепый вальс в тесном проёме между стеллажами с партнёром, которого меньше всего хотел видеть после изнурительных попыток найти нужную информацию в пыльных и старых книгах, не увенчалась успехом. — Лучше отойди по–хорошему, – процедил Лалльман, теряя ангельское терпение. Элиотт сделал шаг навстречу к нему. — Уйду, когда ты объяснишь мне, что за чертовщина творилась на лекции у мсье Дюбуа. Прищурившись, Лука сказал: — Кажется, тебе пора сделать то, что у тебя получается лучшего всего на свете – сбежать. И как можно дальше, иначе… — Иначе что? – с вызовом в голосе спросил Элиотт, перебив младшего и снова сделав шаг в его сторону, заставляя того сделать один назад. — Проделаю с тобой то же, что и с личиком Алекса на вечеринке твоего дружка, – несмотря на то, что Луке пришлось отступить, он не выглядел напуганным поведением Элиотта, скорее стойко обороняющимся и излишне агрессивным. — Он мне не дружок, – на лице старшего расцвела довольная улыбка. Он сделал ещё один шаг в сторону Луки, который впечатался в стеллаж, стоявший за его спиной, и пережал ладонями тонкие запястья рук младшего, которыми тот попытался оттолкнуть Демори. Оставив всего миллиметр расстояния между их грудными клетками, Элиотт склонил голову немного на бок, в упор глядя на Луку, и, слегка наклонившись вперёд, согрел горячим выдохом влажные от постоянного облизывания губы парня, попавшего в ловушку: — Это ревность, Лука? От бархатных ноток в вопросе Элиотта по телу младшего прошёлся ток, приподнимая волоски своим мощным зарядом, только на этот раз не от страха. Лалльман снова попытался вырваться из мёртвой хватки крепких рук старшего. О, он помнил, насколько руки Элиотта могут быть сильными, подавляющими, безжалостными. Ему нельзя было находиться так близко к человеку, по которому сходил с ума каждую бессонную ночь. Лука посмотрел на парня, которого любил и ненавидел одновременно, испепеляющим взглядом и бросил: — Мечтай. Губы Элиотта оказались в опасной близости от побледневших губ Луки, поэтому младший дернулся в сторону настолько, насколько железная хватка на его руках позволила это. Старший ухмыльнулся и провел кончиком носа по виску, медленно и плавно переходя на линию скул, кожа на которых была так сильно натянута, что, кажется, скоро порвётся. Лука снова дёрнулся, уходя от нежеланных прикосновений, которые будили в нём всё самое сокровенное, давно похороненное, но не забытое. Нет. Только слепой бы не увидел, как Элиотту нравилось всё то, что он вытворял с Лукой, и младший почувствовал просто жизненную необходимость съездить по слишком идеальному лицу напротив. — Ответь на мой вопрос, Лука, и я отпущу тебя, – змеиный шёпот, будоражащий кровь в жилах, просочился в маленькое аккуратное ухо. Для него всё это было слишком. Чего он добивается? Зачем Элиотт пытает его? Неужели он не видит, во что превращают Луку его умелые манипуляции? Младший закрыл глаза, сдерживая судорожный всхлип внутри себя, и еле различимо прошептал: — Отпусти меня, пожалуйста… Элиотт уткнулся лбом в висок Луки, продолжая удерживать на месте, крепко сжимая запястья и вдавливая младшего в стеллаж так, что тот пересчитал позвонками все корешки книг на полках. — Ответь мне. Лука в очередной раз отодвинулся от обжигающего прикосновения и посмотрел на Демори глазами, полными слёз: — Какого дьявола тебя интересует то, что произошло на этой чёртовой лекции, Элиотт? Холодное ощущение от пустоты на запястьях оказалось последней каплей в океане терпения Луки. Одинокая слеза сорвалась с пушистых ресниц и прочертила влажную дорожку по его щеке. Он уже не пытался скрыть дрожь, пронзающую тело насквозь. Элиотт, увидев и осознав состояние Луки, до которого довёл его, отступил на шаг, выглядя опустошённым, разбитым и потерянным. Он поднял на младшего потухшие, абсолютно пустые глаза и тихо произнёс: — Потому что мне кажется, что я снова теряю тебя. Как гром среди ясного неба. Слишком. Всё это слишком для Луки. Поэтому младший со всей силы толкает Элиотта в плечо и стремительно движется в сторону выхода. Ровно секунду. А потом сильные руки рывком впечатывают его в стеллаж с такой силой, что клубы пыли взмывают в воздух, а полки угрожающе трещат, обещая при малейшем неверном движении обрушить на головы рядом стоящих парней горы книг. У Луки кружится голова от того, что он знатно приложился затылком, поэтому он никак не может разлепить зажмуренные от боли глаза. А ещё он врёт себе, потому что боль в затылке не сравнима с той, какую он испытал, почувствовав на своих губах тёплые губы Элиотта. Он готов был кричать от пронзающего его чувства, которое не оставило ничего живого от его сердца. Просто пулей. Просто навылет. То, как неистово и непоколебимо Элиотт всасывал его нижнюю губу, уговаривая влажными и настойчивыми движениями языка разомкнуть губы и пустить его внутрь, забирало последние остатки разума. Сопротивляться было практически невозможно, но Лука пытался изо всех сил. Все мышцы, связки и сухожилия натянулись до предела. Напряжение, сковавшее всё его тело, больше походило на адреналиновый шок, который испытывает человек, увидевший несущийся на него с бешеной скоростью автомобиль за пять секунд до катастрофы. Боль, разъедающая грудную клетку, заставила сердце трепыхаться в бешеном ритме, грозя и вовсе остановить его. И Лука молил небеса сделать это, потому что воздуха в лёгких становилось всё меньше, а паника, накрывшая с головой, не позволяла пропускать кислород через нос, сбивая все ритмы в дыхании, сердцебиении, жизни. Когда кислород всё же закончился, Лука ещё пару секунд боролся за свою жизнь, а когда сил совсем не осталось, приоткрыл губы для глотка свежего воздуха. Судорожный вдох, расправивший отяжелевшие лёгкие, осел на нёбе терпким вкусом капучино с кокосовым сиропом. Последнее, что посетило голову Луки перед тем, как он полностью растворился в этом животворящем поцелуе, забирающим всю его боль и поглощающем горькие слёзы, стала мысль, что Элиотт был, есть и всегда будет его кислородом. Кажется, этот поцелуй продолжался вечность. Танго языков и симфония звуков, сопровождающая его, стирали Луку и создавали заново. Элиотт выпивал его в этом поцелуе, убивал и воскрешал, возносил на небеса и сталкивал на землю, подхватывая перед самой землёй, распугивая тем самым тучи бабочек где–то внизу живота. Лука углубил поцелуй, обхватив лицо Элиотта двумя ладонями. То, что они творили в данную минуту, было форменным безумием. И пока Элиотт сжимал в ладонях тонкую шею, как самое драгоценное сокровище в мире, одна рука Луки плавно перебралась на затылок старшего, вплетаясь в мягкие, шелковистые волосы, а вторая спустилась на талию и столкнула два тела в такой необходимой им обоим сейчас близости. Синеглазый растворился в ощущениях, позволяя влажному, обжигающе горячему языку хозяйничать у себя во рту, вести за собой, поглощать. Тишина библиотеки потонула в звуках неистовых поцелуев. Лука не хотел останавливаться, мечтая остаться навечно в объятиях парня, которого любил каждой клеточкой своего тела. Он уже возненавидел себя за то, что собирался сделать. Мягко потянув волосы на затылке Элиотта назад, Лука разделил их тела немного вытянутой вперёд рукой, разместил свою ладонь на солнечном сплетении старшего и посмотрел в его глаза. Затуманенный и полностью расфокусированный взгляд серых глаз отозвался своей тяжестью где-то внизу живота. Лука закрыл глаза, сделал глубокий вдох, продолжая сохранять между ними спасительную для себя дистанцию, и на выдохе спросил: — Почему, Элиотт? Почему ты исчез? Демори, кажется, вздрогнул, услышав его вопрос. Он убрал тёплые ладони с шеи Луки и, заведя одну из них за голову, перехватил тонкое запястье, выпутав из волос и потянув к губам. Когда Лука почувствовал прикосновение припухших от поцелуев губ к внутренней стороне своей ладони, то его сердце пропустило удар, а ощутив, что Элиотт кончиком языка стал водить по линии жизни, попрощался с последними остатками разума. — Элиотт, – прошептал Лука в прохладное пространство библиотеки, прежде чем закрыть глаза и почувствовать тёплый воздух на подушечке своего большого пальца. Когда младший понял, что именно задумал Демори, то резко вытянул из его рук ладонь, сжимая пальцы в кулаке. Глядя на вмиг нахмурившиеся брови старшего, он простонал: — Прости, они в пыли, – и добавил после небольшой паузы, – из-за книг. От понимания того, что Элиотт только что захотел облизать его большой палец, а он ему этого не позволил, хотелось лезть на стены. В очередной раз мысленно ругая себя за слабость и свою уникальную способность терять самообладание за считанные секунды перед стоящим напротив божеством, Лука сжал кулаки до побелевших костяшек, оставляя на внутренней стороне ладони, где ещё блуждали фантомные ощущения языка Элиотта, покрасневшие следы от впивающихся в нежную кожу ногтей. Элиотт прекрасно видел, что творится с его солнечным мальчиком. Все его сомнения, страхи и эмоции отражались в глазах цвета ночного неба. Демори снова уничтожил между ними расстояние, сталкиваясь грудными клетками, носками кроссовок и туфлей, руками и лбами, не давая младшему свободно дышать. Старший подхватил лицо Луки за подбородок, приподнимая так, чтобы лёд его глаз растворился в водной глади, которая бушевала сейчас в пределах тёмного ободка на границах синей радужки. И всего лишь одной фразой взорвал Вселенную Луки: — Я исчез, потому что не хотел, чтобы свет моего ангела погас во мраке моих же демонов. — Эл, – глаза младшего наполнились слезами. — Тшш… – палец так привычно лёг на губы Луки, вызывая мириады мурашек по и без того напряжённому телу. — Просто дай мне… – Элиотт резко замолчал, пробегаясь физически ощутимым взглядом по телу парня в своих объятиях и возвращаясь к синим глазам, наполненным бриллиантами. — Ещё один шанс, – старший был взволнован не меньше. – Умоляю. И Лука пропал. Он даже не успел кивнуть в знак согласия или сказать что–нибудь – Элиотт всё понял по его глазам, ведь ТАК старший улыбался только, когда барьеры Луки полностью рушились. Очередной поцелуй привёл обоих в чистейший экстаз. Лука не смог сдержать тихий стон, когда Элиотт нежными, медленными, с ума сводящими движениями завладел его языком, посасывая и создавая пошлые имитации своими движениями. Когда старший вдоволь насладился нектаром самых желанных губ на земле, то зарылся в местечко за ухом Луки, перебирая прядки кончиком носа и наполняя свои лёгкие родным ароматом. Младший, в свою очередь, уткнулся лбом в плечо Элиотта и, обхватив руками того за талию, подумал о том, что ему безумно не хватало всего этого. Кажется, он подумал об этом вслух, потому что Элиотт снова посмотрел на него сияющими от счастья глазами, обхватив при этом ладонями его лицо. — Мне тоже, Лука. Мне тоже, – шёпотом в губы. Бальзамом на душу, эндорфинами в кровь, дефицитом пульса в вены. Как угодно, только именно так. Правильно. Сладко. Всепоглощающе. Парни ещё пару секунд простояли в тишине, соприкоснувшись лбами, поедая друг друга взглядами и заново привыкая к прикосновениям, поцелуям, теплу, одному дыханию на двоих, присутствию на расстоянии каких–то миллиметров друг от друга. Сердце Луки снова пропустило удар, когда Элиотт лёгкими касаниями кончиков пальцев провёл по линии его скул, медленно спустился по ходящему ходуном кадыку и указательным пальцем зацепился за узел его галстука. Взгляд, которым серые глаза одарили синие, ещё никогда не был настолько жаждущим, плотоядным и многообещающим. С нажимом проведя по всей длине серого кусочка ткани, Элиотт сказал: — Сногсшибательно выглядишь. Лука стал единственным свидетелем того, как в глазах Демори истинный восторг перерос в животную похоть. Когда старший стал ослаблять узел галстука, Лука остановил его с целью предупредить о том, что они не одни в библиотеке. Но старший заткнул его поцелуем и, потянув за галстук, повёл к нише между высокими стеллажами, которая позволяла посетителям, любящим полную изоляцию от внешнего мира и других людей, оставаться абсолютно незамеченными. Лука не ощутил жёсткости впивающихся в позвонки книжных корешков, когда Элиотт снова прижал его к стеллажам в укромной нише. Очередной крышесностный поцелуй отвлёк его внимание от ощущения неудобства, погрузив в совершенно другие: приятные, долгожданные, возбуждающие. Чувствовать Элиотта, касаться его, получать ласку, от которой он давно отвык, обмениваться голодными взглядами, обжигать друг друга поцелуями и сгорать в объятиях было приятно до умопомрачения. Лука желал запомнить каждую эмоцию на лице любимого, каждый взгляд, разделить на двоих каждый вздох. Он не один в этом маленьком закутке, который спрятал их двоих от всего мира. Лука не одинок. И лёд, сковавший его сердце в тот день, когда Элиотт пропал, начал таять с немыслимой скоростью. Вот только провалился он не в ледяную воду, а в горячий и безумный источник, который за две секунды вернул ему смысл всей его жизни, потерянный два года назад. И этот смысл жизни в данный момент буквально сводил его с ума. Элиотт одаривал его губы, линию скул и шею поцелуями так неистово и самозабвенно, будто знал, что они с Лукой снова расстанутся сегодня. Но младший не хотел даже думать об этом. Он позволил себе раствориться в ощущениях и даже не пытался сбавить темп, который задал его любимый. И пока Лука боролся с мыслями, которые стали ложкой дёгтя в бочке с мёдом, старший успел стянуть с него галстук и принялся расстёгивать верхние пуговицы его белоснежной рубашки. Чем меньше пуговиц оставалось нетронутыми длинными и ловкими пальцами Элиотта, тем больше тёмно–малиновых меток появлялось на шее Луки. Оставив ещё один яркий и немного болезненный засос на нежной коже, старший опустил глаза вниз, наблюдая за движениями своих рук, которые медленно вытягивали рубашку из–за пояса брюк Луки, доводя этим самым последнего до исступления. Наслаждение, плескавшееся в синих радужках от лёгких и на первый взгляд случайных касаний Элиотта, скрылось за щёточками пушистых ресниц. Лука хотел большего, о чем немедленно для понять любимому: — Элиотт, пожалуйста... Демори провел ладонью от солнечного сплетения до слишком чувствительной кожи в нижней части живота, покрытой темными волосками, и тихо спросил: — Скажи мне, чего ты хочешь, Лука? Но младший ничего не ответил ему, так как пытался вернуть контроль над телом, непроизвольно подающимся навстречу теплым прикосновениям ладони старшего. Ему показалось, что он умрет в эту же секунду, если не прикоснется к Элиотту. Лука уже протянул ладонь к манящему телу напротив, когда Демори вплотную приблизился к нему и резко стянул рубашку до середины предплечий, ограничивая движения рук младшего. Глядя в широко распахнутые синие глаза Элиотт улыбнулся плотоядной улыбкой, приподнял указательным пальцем подбородок Луки и переместил ладонь с жёстких волосков на заметную выпуклость его брюк, неотрывно глядя при этом в глаза цвета бушующего океана. — Скажи мне, ты хочешь этого? – и ладонь слегка сжала бугорок, выбивая из губ Луки тихий стон. — Или же... – звук раскрывающейся молнии будто разрезал барабанные перепонки. Лука судорожно выдохнул, запрокидывая голову и упираясь затылком в стеллаж, когда звякнула пряжка ремня. Элиотт вытянул его из шлёвок брюк и отбросил в ту же сторону, куда ранее отправился галстук. Звук от удара пряжки о пол был оглушительным, но не настолько, как прикосновение горячей ладони к возбуждённому органу через повлажневшую ткань нижнего белья. Мягкие, массирующие и уверенные движения забрали у Луки последние остатки самообладания. Ощущение реальности происходящего тоже испарилось, когда Элиотт прикусил его подбородок, а потом спустился поцелуями–укусами к углублению ключицы. Утробное мурчание заставило ушную раковину младшего порозоветь ещё больше: — Такой влажный... Лука изо всех сил старался не застонать в голос. Ещё немного, и... Громкий стон потонул в сладком поцелуе, когда ладонь Элиотта пробралась под резинку трусов. Лука не осознавал, что не жил, а всего лишь существовал до этого момента. Какая–то нелепая пародия на жизнь без этих нежных подушечек пальцев, размазывающих влагу по всей длине. Возбуждение молнией ударяло в одну и ту же точку внизу живота, заставляя напряжённое тело двигаться в такт прикосновениям. Элиотт подводил Луку к краю каждый раз, когда играл с его языком своим, и не давал отправиться за него оттягивающими или же пережимающими движениями руки. Это было мучительно, но как же сладко! Лука подумал о том, что готов вечно гореть в этом всепоглощающем огне. Со смачным звуком прервав поцелуй и прикусив напоследок припухшую нижнюю губу любимого, Демори положил обе ладони на пояс брюк младшего, и стал спускаться вместе с ними. Лука не думал, что может возжелать Элиотта ещё больше, но один его вид на коленях заставил собственные дрожать от предвкушения. Прохлада библиотеки облизнула внутреннюю сторону его бедер. Лука вздрогнул, когда почувствовал на том же месте горячее дыхание. Шершавый язык очертил на оголённой коже небольшой влажный круг. Лука не смог подавить очередной стон, когда там же почувствовал поцелуй, больше похожий на прикосновение крыльев бабочки. Он зажмурил глаза, отказывая себе в удовольствии лицезреть этот развратный вид. Элиотт же спустил его брюки вместе с нижним бельем до колен, продолжая осыпать бедра младшего с ума сводящими поцелуями. По телу Луки пошла очередная волна дрожи, когда он услышал тихий шёпот старшего: — Лука, посмотри на меня. Но Лалльман лишь сильнее зажмурил глаза, вдохнув так, будто весь кислород испарится из воздуха через секунду. Элиотт наблюдал за каждой реакцией любимого на свои прикосновения, улыбаясь и получая от особо острых истинное наслаждение, но Лука не видел этого. Младший очень боялся, что всё происходящее окажется лишь одним из самых сладких слов, когда он откроет глаза. Элиотт, кажется, решил добить своего мальчика окончательно, потому что подул на разгоряченный орган, чем вызвал ещё одну томную мелодию из губ Луки. — Любимый, – сердце младшего пропустило удар от того, КАКИМ голосом произнёс это слово Элиотт. – Посмотри на меня. Лука застыл каменным изваянием. — Пожалуйста, – шепнул Демори, волной горячего дыхания запуская толпы приятных мурашек по оголённому как нерв телу. И Лука сдался, заставляя отяжелевшие веки подниматься, распутывая тем самым пушистые кисточки ресниц. Кажется, Элиотт ждал только этого, потому что как только Лука раскрыл глаза, зрачок которых за доли секунды затопил синюю радужку бархатной тьмой от одного только вида старшего на коленях, то почувствовал, как мягкие, влажные губы обхватили головку до предела возбужденного органа, проезжаясь по набухшим венам и медленно насаживаясь ближе к основанию. Удерживать взгляд было тяжелее всего. Наблюдать за пошлостями, которые вытворяли сочные, розовые губы, было просто невыносимо. Лука прикусил нижнюю губу, и та, по всей видимости, немного потрескалась и оросилась мелкими капельками крови, потому что на языке остался лёгкий солоноватый привкус, когда Лука облизнул её. Глаза невольно закатились в удовольствии, когда Элиотт так же медленно и искусно совершил обратное поступательное движение. Немного посмаковав гладкие края головки, парень выпустил её из губ, издав при этом очень пошлый звук, и снова прошептал: — Лука, посмотри на меня. — Не могу, – слишком громко, томно, сладко выдохнул Лука. Он просто не мог смотреть в серые глаза Элиотта, пока тот водил головкой его возбуждённого члена по своим развратным губам. — Можешь, – Элиотт высунул кончик острого, юркого и очень горячего языка, выписывая лишь ему понятные символы во всей длине. Лука почувствовал, как от этой ласки подкашиваются колени, поэтому в лёгкой панике ухватился за соседние полки, ещё силнее при этом напрягая мышцы живота и обостряя свои ощущения в разы. Расслабиться он смог только после того, как почувствовал под руками крепкую опору. Его персональный демон тем временем провёл кончиком языка по каждой венке и обласкал его так, что Лука взмок, пытаясь сдерживать собственные громкие стоны. — Давай же, посмотри на меня, – старший затеял опасную игру, в которой Лалльман уже был проигравшим. Младший опустил взгляд вниз, находя затуманенными и потемневшими от расширившихся зрачков глазами серые, и принялся безотрывно наблюдать за тем, как Элиотт заглатывает почти целиком всё его естество, постепенно ускоряя темп. Старший активно помогал себе руками, ухватившись ими за упругие и сочные половинки Луки, направляя его поступательными движениями к себе. Лука представил, как бы удивилась библиотекарь, заверни она в это потайное местечко, в котором царили порок и разврат. Он уже представил, что бедная старушка увидела бы первым делом. Сначала – его помутневшие от чистейшего экстаза глаза, которые уставились бы на неё в испуге. Потом его шикарное, стройное тело, почти полностью оголённое и натянутое, как струна. Затем её внимание привлекла бы распахнутая белоснежная рубашка, собравшаяся в локтевых сгибах крепких рук, судорожно вцепившихся в книжные полки по обе стороны от головы и грозивших опрокинуть на пол весь стеллаж, если Элиотт позволит себе ещё хоть раз погрузить кончик своего блядского языка в ставшую сверхчувствительной дырочку на самом кончике его члена. Далее её взгляд несомненно задержался бы на заметно увеличившемся в размерах органе, который ярко контрастировал по цвету со слегка смуглой кожей Луки, раскрасневшейся и покрывшейся бисеринками пота. И, наконец, её взгляд опустился бы к невероятно красивому парню, согнувшему колени перед Лалльманом и самозабвенно отсасывающего ему. Женщина потеряла бы дар речи и открывала бы рот, как рыбка, выброшенная на берег. Или же как Лука в данную секунду. От этих пошлых картинок голова шла кругом. И те умопомрачительные звуки, что издавали губы Демори, лишь усиливали головокружение. Как любимый и просил, Лука неотрывно следил за каждым его движением, впитывая в себя пожирающие взгляды и смешки в глазах Элиотта на каждый свой ответный судорожный вдох или выдох. Фейерверки взрывались в серых глазах, когда костяшки на пальцах Луки белели от усилий, с которыми он впивался в жёсткие полки стеллажей. Ещё парочка движений губ на члене, и Лалльман готов увидеть северное сияние под веками. Элиотт почувствовал момент, когда тело Луки стало чаще подаваться ему навстречу. Не желая так быстро прекращать то, что ему нравилось не меньше, Демори слегка пережал основание, выбивая из младшего возбуждённо–протяжный стон. Когда Лука посмотрел на него, то Элиотт увидел водную гладь, покрытую пламенем огня. Старший сорвал блестящую, вязкую каплю, показавшуюся на самом кончике, снова погрузившись языком в приоткрывшуюся дырочку, чем довёл своего мальчика до судорог по телу. — Ты очень вкусный, Лука, – увидев смешинки, пляшущие в лукавых глазах цвета благородного металла, и влажные после облизывания губы, младший дошёл до точки кипения. Он вплёл пальцы правой руки в волосы Элиотта и, надавив слегка на его затылок, подтолкнул к перевозбуждённому органу. Старший в ответ одарил его насмешливой улыбкой и Лука вернул ему такую же. Элиотт, погрузив охотно отозвавшуюся на влагу и тепло плоть ровно до середины, слегка прикусил её, проезжаясь зубами по сверхчувствительной коже, чем вызвал у Луки глухой стон и непроизвольный рывок назад. Но игры закончились, когда Лука выдохнул: — Элиотт… Услышав своё имя, произнесённое самым прекрасным тембром на планете Земля, Элиотт насадился ртом до основания, выбивая у младшего почву из–под ног. Чтобы не потерять связь с реальностью, Лука начал считать у себя в голове. Один. Раскалённый воздух с шумом покидает лёгкие, пока Лалльман пытается унять дрожь в коленях. Два. Движения губ ускоряются, а прохладные ладони дарят новые ощущения, начиная массировать точку под основанием. Три. Стоны сдержать практически невозможно. Лука даже не пытается. Четыре. Разряды тока пронзают низ живота. Он просит Элиотта не останавливаться. Пять. Ещё немного… И да, чёрт подери, да, да, дааааа… Лука не в этом мире больше. Летает где–то там, среди других Вселенных. Таких же прекрасных и безграничных, как и его чувства к Элиотту в данную секунду. Руки в бессилии отпустили деревянные полки и повисли безвольными ниточками вдоль тела. Лука закрыл глаза и уткнулся острыми лопатками в стеллаж за спиной, немного запрокинув голову и простонав: — Я готов тебе простить что угодно, если ты прямо сейчас повторишь всё это со мной. Его губы тронула улыбка, когда он почувствовал, как Элиотт поднялся с колен, цепляясь за его руки, и приблизился к нему. — А я бы на твоём месте не был бы таким всепрощающим, Лука. Услышанное заставило младшего в шоке распахнуть глаза. Он знал этот голос. Мерзкий, холодный, почти мёртвый. И он принадлежал не Элиотту. Человека, которого он увидел перед собой, не должно было быть здесь. Какого чёрта? — Донован? – неподдельное удивление в голосе Луки вызвало дьявольскую улыбку на лице мужчины, который появился просто из ниоткуда. Страх сковал Лалльмана настолько, что внутри всё заледенело от дикого ужаса. Он бы и пальцем не смог пошевелить в данную секунду, чтобы убежать или как-то защитить себя, а в том, что это потребуется, Лука ничуть не сомневался. Опасность. Донован был опасен. Нереальность происходящего и шок мгновенно сменились пониманием того, что буквально пять секунд назад рядом с ним был Элиотт. Лука дёрнулся всем телом в сторону мужчины, выкрикивая: — Где Элиотт, ублюдок? Что ты с ним сдел… Но Донован опередил его, пережав обеими руками тонкую шею. Лука задёргался в его руках, пытаясь всеми силами вырваться или как-то ослабить хватку. Он расцарапал в кровь ладони, пальцы которых сжимали его шею в местах, где минутами ранее губы Элиотта оставляли обжигающие метки. От понимания этого Луке хотелось выть. Одной рукой он попытался вцепиться в лицо мерзавца, прилагающего все силы, чтобы отправить его на тот свет, но Донован ловко уклонился и расхохотался над тщетными попытками парня. Он приблизился к лицу Луки, усиливая давящую хватку на шее, и зло прошептал: — Не переживай, Лулу. Он сдохнет следующим. Непрошенная фамильярность резанула слух, не говоря уже о слащавых нотках ненавистного голоса. А угроза в сторону любимого человека подняла такую волну гнева, что Лука почти вырвался из цепких лап Донована. Но силы всё же были не равны, и когда сопротивление в очередной раз было подавлено, Лалльман почувствовал, как из-за нехватки кислорода постепенно темнеет в глазах, колени непроизвольно подгибаются, а вязкая слабость укутывает в свои объятия совсем юное тело. Ещё минута, и всё будет кончено. Странно, но Лука не боялся умереть. В последний раз он окинул взглядом пространство вокруг, чтобы убедиться – Элиотта нет в библиотеке. Лука даже и представить себе не мог, что бы с ним стало, если бы бездыханное тело самого любимого человека лежало бы сейчас где-то неподалёку. Наверное, это помогло бы ему вырваться из мёртвой хватки и убить Донована. Лука попытался в последний раз сделать судорожный вдох, но не получилось, и он начал проваливаться в спасительную темноту. Где-то на задворках сознания парень услышал еле различимое: — Молодой человек, библиотека закрывается. Донован тоже услышал библиотекаря и почти до хруста сжал в ладонях шею, маниакально вглядываясь в лицо Луки и надеясь успеть завершить своё дело до появления старушки. — Молодой человек, Вы меня слышите? Голос вдруг стал громогласным. Лука распахнул глаза, уставившись на искривлённое лицо Донована, умоляя того одним взглядом не причинять бедной женщине вреда, но тот лишь ухмыльнулся в ответ. — Да что же это такое? Вот сейчас она завернёт за угол, и… Пробуждение было похоже на новое рождение. От силы толчка стул проехался по паркету, создавая более чем неприятный скрежет и ощущение дежавю. Лука поморщился и в недоумении уставился на стол, от которого только что отскочил. В метре от него стояла библиотекарь, которая качала головой из стороны в сторону в осуждении и ворчала: — Мсье Лалльман, библиотека была придумана людьми не для того, чтобы в них спать! Даю Вам ровно десять минут, чтобы Вы разложили по местам книги, на которых так сладко спали, и покинули помещение. Иначе оставлю Вас здесь ночевать. На оправдания сил не хватило. — Извините, - всё, что смог пробормотать Лука ей в след. Несколько минут из отведённых десяти он потерял, находясь в полной прострации. Потом ещё парочку на то, что судорожно перебирал глазами стол, стул, каждый тёмный уголок, осматривал нишу и стеллажи в поисках хотя бы намёка на присутствие здесь Донована… или же Элиотта. Взгляд зацепился за газету, которую он сегодня утром купил в киоске по дороге в Сорбонну, обещая себе прочитать её после занятий. На первую полосу разместили лицо его бывшего психиатра с кричащим заголовком «Убийца или жертва?», а под ним мелкими буквами «Повторное слушание по делу Донована переносится на 10 октября». Мужчина на фото прикрывал лицо ладонью, пытаясь спрятать свои эмоции от пронырливых фотографов, но Лука всё равно заметил, что Донован выглядел нервным и рассерженным. Это заставило Лалльмана улыбнуться и выдохнуть спокойно – вот что спровоцировало его кошмар, приснившийся ему, когда он, очевидно, задремал над учебниками. Лука стал раскладывать книги на свои места. Мысли плавно перетекли от Донована к Элиотту. Не всё в его сне было кошмаром, так ведь? От этой мысли одна из книг чуть не выпала из его рук, но Лука всё же успел её поймать почти у самого пола. Размещая потрёпанную книгу на верхней полке стеллажа, он снова улыбнулся, а потом и вовсе уткнулся в стеллаж лбом, закрывая глаза и воспроизводя образы в памяти. Ему давно не снились такие сны. Нет-нет. Кошмары стали неотъемлемой частью бесконечно длинных ночей. А вот первая часть… Но улыбка перестала быть счастливой, когда Лука окончательно сбросил с себя дрёму, потому что отношения между ним и Элиоттом теперь навсегда останутся лишь в его снах. Он обернулся, чтобы покинуть библиотеку, но резко затормозил - у противоположного стеллажа с книгами стояла Аннабэль. И выглядела она слишком воинственно настроенной. Кажется, у Луки снова проблемы.