Самое большое простое число.

— Ты спишь на рабочем месте, это непозволительно, — Куникида резко выдергивает стул из-под Осаму Дазая, заставляя того резко осесть на пол и выйти из дремы. — Куникида-ку-ун, мог бы быть и поаккуратней! — потягиваясь, он поднимается с пола. — Ты знаешь, я не спал уже трое суток… Ацуши резко выпрямляет плечи. Быстрый, сверлящий взгляд глаз Осаму в его сторону — пуля в спину, предназначенная Накаджиме за то, что он совершил, или за то, что так и не решился сделать. Проклятье. Страницы документов. Тире, запятые, таблицы, счета, счета без печатей. Счета с печатями. Осаму смотрит долго. В одну точку. Температура сорок. И сейчас… Разворачиваться и вступать в диалог нет смысла, ведь давление ослабевает, а значит, Дазая увлекло что-то новое. Внутренняя тигриная натура выцарапала острыми когтями-лезвиями на стенках черепа агрессивно-броское: «Это твоя вина». Пара листов, разложенных перед глазами, поплыла. Часы — метроном. Комната — коробка. Смех — смех Дазай-сана. Он ведёт себя, как обычно, но он не спит. И это странно. До конца рабочего дня всего восемь минут. Куникида опускает жалюзи, переворачивает табличку на двери. С привычной элегантностью желая всем удачного вечера, удаляется раньше положенного, — его даже дергает от неудобства, безусловно, это заметно, — дабы не опоздать на поезд не в свой район. — Интересно, как быстро я уведу у него девушку, если он решится ее завести? — уставший голос прерывает повисшую тишину. — Не хочешь сделать ставки, Ацуши-кун? — Я… Пауза. — Я не думаю, что он решится, Дазай-сан… — Верно. Девушки спонтанны, а наш драгоценный Доппо не любит перечёркивать и переписывать планы в своём идиотском блокноте. Хотя всё же… Осаму смотрит заискивающе, но мешки под его глазами портят картину. Шоу должно продолжаться? Так тому и быть. — Хорошо, я делаю ставку в тысячу йен на час после вашей первой встречи. — Отлично! Ацуши-кун, ты просто прелесть. Вставая со стула, дабы выключить в помещении свет перед уходом, он добавляет: — Я думал, ты недооценишь меня. Щёки пылали красным пламенем от этой невинной шутки, но въедливый и всепроникающий собачий холод улицы остудит любую горячую голову. — Пошли быстрее. Поднимется ветер, и снег станет просто невыносимым, — полный энергии Осаму Дазай бодро, быстро и независимо шагает в сторону их дома. Он не спит. Он… беспокоится? Дело, возможно, в его прошлом? Отчего ещё может быть бессонница? Эта злость в первые два дня, этот взгляд на третий день… Болезнь. Болезнь неизвестная и неотвратимая, как ураган или наводнение. Вся вина целиком лежит на Ацуши? Вся вина целиком лежит на Ацуши. Ацуши лежит на снегу. — Нужно быть осторожнее, — протянутая рука тонкая и холодная, как лёд, что заставил парня растянуться прямо посреди дороги. Нужно быть осторожнее — совет на все времена. Нужно быть осторожнее — не стоит начинать диалог. Нужно быть… — Вы плохо спите, Дазай-сан? — Ацуши старательно очищает снег с куртки, сконцентрировавшись на труднодоступных участках на спине. — Да, последнее время не удается выспаться. Но я скоро решу эту проблему, — он даже не поворачивается и не останавливается, чтобы подождать, а значит, можно было и не прятать глаза. Не прятать навязчивое чувство вины, стыда… желание помочь. Да и с чего он вообще решил, что помощь нужна? Такой человек, как Дазай-сан, всегда на несколько шагов впереди. Он со всем может справиться в одиночку. Он вызывает восхищение… Он говорит: — А ты высыпаешься, Ацуши-кун? — Я… — все кошмары нереальны, они не слышат тебя. Никто из них, — да. Правда... Ложусь поздно… А теперь еще и волнуюсь за Вас, Дазай-сан. — Не стоит, — фирменная улыбка на его безмятежном лице. — Как скажете, — ветер действительно начинает подниматься. Дальнейшая дорога до дома тяготила непрерывным молчанием. Осаму изредка выходил чуть вперед, будто пытаясь защитить Ацуши от ударов ветра, и в ответ на эти действия пальцы Накаджимы загорались черт пойми откуда взявшимся теплом, как флюоресцентные палочки. «Почему он делает это?» — размышляет Накаджима, пытаясь понять смысл нелепого геройства «мужчины, принимающего весь удар на себя». Высокопарно. Глупо. «Он не спит ночами и странно, с опаской, оглядывается на меня днём. Может, он уже возненавидел меня, но пока что не подает вида, прикрываясь заботой?» Нет. Он добр. По-настоящему. Несмотря на всё, что с ним произошло. — Ацуши-кун? — да, наверное, так и есть, нужно просто спросить прямо. Просто спросить. Ничерта не просто. — Ацуши… — Да! — глаза резко распахиваются, руки ложатся на перила лестницы. Мысли отходят на задний план, но как долго его вот так звали? — Я задумался. — Я заметил. Мы пришли. Проворачивая онемевшими пальцами ключ в своём замке, Накаджима останавливается в дверях — он обязан что-то сказать. Что-то вроде: — Спокойной ночи. Награда — стандартная теплая улыбка, которая быстро скрывается за дверьми. Да, допустим, Ацуши не знает молитв, но, может, ему стоит попробовать выучить хотя бы одну ради Дазай-сана?

***

Просыпаться в холодном поту — довольно скверное ощущение. Комната — коробка. Подушка — спасательный круг. Будильник — черт бы его побрал, но… он не звенит. Даже до рассвета еще несколько часов. За стеной изводящийся и кричащий в пустоту Ацуши бьет ногами по полу. Нужно встать и отпереть дверь. «Он придёт совсем заледеневший», — думает Осаму, глядя на окно, покрытое морозными узорами. Нужно еще два одеяла. Или три. Нужно собраться с силами, заварить кофе и не упустить момента, когда ручка входной двери повернётся. Дазай медлителен, ведь это уже четвертая такая ночь. Но экстренные одеяла, с трудом вытянутые с верхней полки шкафа, падают на футон, под чайником вспыхивает пламя. Две ложки отвратного растворимого без сахара. Перемешать. За стеной слышится рык, переломленный стоном. В горле застревает склизкий ужас. Наверное, стены его квартиры покрыты царапинами. Наверное, весь пол застелен коврами, дабы предотвратить серьёзные увечия. Наверное поэтому Ацуши никогда не зовет никого в гости. Он приходит сам. Без приглашения. Где-то между чёрно-беззвёздными тремя часами ночи и рассветно-рыжими шестью часами утра. Вставать на работу в восемь, а до этого нужно укрыть его и не дать улизнуть с футона, сидеть рядом, пить уже остывший, но неизменно крепкий кофе и иногда беспокойно зарываться пальцами в седые, как у старика, волосы. Свист чайника довольно оглушителен, но голоса в голове Накаджимы значительно громче, поэтому не стоит бояться того, что парень за стенкой проснётся. Дазай молча наливает воду в заранее подготовленные кружки, подхватывает их и, обжигая пальцы, несёт в гостиную. Ставит на маленький столик. Отхлёбывает из одной. Этот крошеный глоток раскидывает огни по всему телу. Отлично. Накинутый сверху халат немного согревает, хотя под одеялом было бы удобнее. Теплее. Проще. Однако, к великому сожалению, уже несколько дней подряд кровать Дазая не принадлежит ему. Открывая книгу, взятую со стола, Осаму думает о том, что выглядит до безумия неприлично в пижаме, но если накинуть сверху рабочий плащ — это будет самая комичная сцена на планете. По его мнению. Также по его мнению в этой книге нет абсолютно ничего интересного, кроме слога автора — он завораживает и затягивает. Это плохо. Это мешает следить за сюжетом. Хотя какой сюжет сможет раскрыть и понять человек, который спит урывками четвертый день? Вероятно, любой, ведь ожидание обостряет зрение и слух, превращая тебя во всевидящую и всеслышащую пороховую бочку. Внезапно Дазай ловит себя на мыслях о силе первого впечатления, смысле рекламы и сути поклонников творчества. Пусто. Холодно. Одиноко? Нет, с каких сторон не рассматривай, абсолютно невозможно. Он закрывает книгу, не прочитав и абзаца. Открывает снова, пытаясь сконцентрировать внимание на чём-то ещё, кроме двери. Известно, что лунатика нельзя будить, ведь тем самым можно легко травмировать его психику, или же он может — конечно, случайно — вонзить тигриные когти разбудившему прямо в сердце, почувствовав внезапную опасность с его стороны. Благие намерения караются самым жестоким образом. Лунатика нельзя будить. Впрочем, Осаму и не собирается. В какой-то степени, ему нравятся эти ночные прогулки Накаджимы. Тем не менее, сколько бы он об этом ни думал, он не может решиться объяснить всё предельно ясно и доступно. Не может решиться, да. Осаму Дазай боится. Счёт, пожалуйста. «Четыре десять, он волком воет, но не приходит, может… Уже всё знает? Всё понял? Заперся?» — эта мысль проходит по позвоночнику электрическим разрядом. Нет, с каких сторон ни рассматривай, абсолютно невозможно. Если положить голову на стол, то можно явно чувствовать вибрацию, исходящую от пола. Если положить голову на стол, то… Ацуши входит, не закрывая за собой дверь, как и всегда. Холод, пробирающийся под ночную сорочку, тут же пробуждает Дазая от легкой дремы в крайне неудобной позе, заставляя его практически начать метать проклятия, но дверь — не главное. Аккуратно подхватывая Накаджиму, Дазай укладывает его на футон, накрывая полностью двумя одеялами. «Весь горит, неудивительно», — отмечает он про себя, запираясь на два замка, как обычно. На часах пять сорок. «Сегодня поздновато», — объективная мысль. В первый раз парень заявился ровно в три, чем сильно напугал и ввёл в недоумение. Но всё меняется. Дело привычки. Хотя первого раза сполна хватило для того, чтобы понять: «Неполноценный человек» тут не поможет, ведь эта способность рассеивает только реальную угрозу в реальный момент. Она не стирает память и не изменяет прошлое. — Хм, а было бы здорово. Положить руку Ацуши на лоб — стандартная процедура. Подхватить и поставить рядом с футоном кружку кофе — стандартная процедура. Поддаться непонятному желанию и аккуратно прилечь рядом… что-то новое? — Я не спал уже четверо суток, — оправдание в пустоту. «Смерть от бессонницы — совсем не то. Я всё еще в поиске, а значит, следует пока что жить дальше», — холодный и расчетливый Осаму Дазай. Но вот Ацуши… От Ацуши исходит удушающий жар. Он спокоен — ни один нерв на его лице не выдает напряжения. И может, это продлится всю ночь? Может, следить за ним, не сводя глаз, идея более глупая, чем просто забраться под то же одеяло и наконец согреть онемевшие от холода ноги? Нет, с каких сторон ни рассматривай, абсолютно невозможно.

***

Перед рассветом до опьянения чистый воздух. Ацуши морщится от яркого света. Лицезреть погром в своей комнате не хочется. Нехотя он отворачивается от окна. Вероятно, у него еще есть шанс поваляться час-другой до работы, нужно только найти телефон среди одежды на стуле и… Вместо стула — пустое место в пространстве между комодом на низких ножках и вешалкой. Вместо ободранных темных стен кремового цвета обои. Стопки книг. Не моргающий ноутбук. Светлый плащ на вешалке у входа. Руки… — Так плохо выглядят? — Осаму Дазай поднимает ладонь на уровень своих глаз. — Вовсе нет, я… — Ты смотрел на них с ужасом где-то… около минуты. — Нет, всё в порядке… — ну же, придумай что-нибудь, Накаджима. — С вашими руками всё отлично. — Допустим, — слишком спокоен, слишком неуязвим. Сама непорочность из противоречий. — Почему я здесь? — красная карточка за фол последней надежды.* — Потому что в этот раз я слишком устал и не смог перенести тебя обратно, Ацуши-кун. Замечая на себе пристальный и удивленный взгляд, Дазай добавляет: — Нельзя делить поступки на плохие и хорошие. Нехотя он освобождается от одеяла, снимает кардиган с вешалки, кидает его себе на плечи — самые обычные действия в доме, в котором ничего не произошло. Никакой излишней драмы или смущения, просто… — Кофе? — Да, — Ацуши глупо и незаметно щипает себя за руку. Не сон. Неудивительно. Он не помнит, когда в последний раз ему снилось что-то настолько спокойное. Но от этого сердце почему-то еще хлеще пытается выбраться наружу через глотку или сбежать куда-то в район пяток. Мозг же пытается просчитать все переходы на лету, но математик из Ацуши всегда был так себе. — Аккуратнее, горячо, — небольшая белая кружка с идущим от неё паром. Чего еще следовало ожидать? — Я… Пришел сюда сам? — Да, но не вини себя. Это не проблема. «Если это не проблема, то что тогда?» — Ты не можешь спать один. Я понял это четыре дня назад. Невероятно хочется заткнуть уши. Услышать шум поезда, взлет самолета или даже детский плач было бы приятнее, чем то, что сейчас говорит Дазай. — В первый раз ты пришел ночью, точнее, немного снял дверь с петель и рухнул на меня, — он улыбается, но его слова проходят сквозь мозг Ацуши, как горячий нож через масло. — Я следил за тобой до утра. В семь возвращал обратно. Если каждый раз так резко поднимать голову, чтобы полусонными глазами на грани слез посмотреть на чье-то лицо, можно сломать себе шею. — Не волнуйся, я не оглядывался по сторонам и не рылся в твоих вещах. Думать обо мне так — довольно подло, не кажется? — эта его обида — чистого рода фарс, но уши Ацуши вспыхивают от несдержимого позора. Иногда Осаму развлекается тем, что читает чужие мысли. По крайней мере, Накаджиме кажется, что… — У нас сегодня выходной. И ты можешь никуда не торопиться, — Дазай ставит свою кружку на стол и уходит на кухню. Интересно, о чем он думает? И о чем думал все эти четыре дня? Сбегать отсюда и правда не хочется, точнее, в данный момент это фактически невозможно. Голова кружится, колени дрожат. Компас откажет ровно через секунду. Если бы он был против, стал бы он говорить хоть что-то кроме вразумительного: «Уходи»? Вероятно, нет. Но… В чём ценность хрустальной вазы для игрока в бейсбол? Возможно, он ждет извинений. Возможно, он… — …худший пример взрослого человека, — способность Дазая передвигаться бесшумно иногда сильно напрягает окружающих. Раньше Накаджима не замечал этого, но сейчас полупустая кружка покидает его руки и летит на пол. — Испугался? — хозяин квартиры даже не смотрит на пятно, стремительно расползающееся по светлому ламинату. — Совсем немного, — ложь во благо. — Неважно, оставь, как есть. Я хотел отдать тебе это сегодня. Точнее, подкинуть в твой почтовый ящик. В руках Осаму появляется белый конверт без каких-либо опознавательных знаков. Если поднять его против света, то можно заметить внутри небрежно сложенный в несколько раз письменный лист. Хитрый ход. Интрига, в которую можно втянуть даже самого безучастного человека. — Вы…худший пример взрослого… — Да, так и есть. Только посмотри на этот почерк - кошмар! Открыть письмо не составляет труда. Поверить написанному — отдельная история. «Ацуши-кун, каждый раз, когда я слышу, как ты грохочешь по полу во сне, а потом, просыпаясь, — вероятно, в холодном поту, простая дедукция, — рыдаешь навзрыд, закрывая лицо — опять же, вероятно — обеими руками, чтобы быть тише, я хочу выбить ногой замок на двери, зажать тебе рот и сказать: «Спокойно, я здесь, всё закончилось». Я не знаю, как ты выглядишь в эти моменты. Скорее всего, у тебя красные, осовелые и опухшие глаза; растрепанные, прилипшие к лицу волосы. Прилипшие к голове воспоминания. Полная темнота. И одна проблема — неполноценный человек за стеной. Который не может больше спать по ночам». Непонятное, непривычное и неловкое чувство мечется внутри Ацуши, вычерчивая одному Богу понятную синусоиду. — Это значит, что я должен найти другую квартиру? — не самая разумная фраза. Стоило просто смолчать и уйти. Не вызвать раздражения на лице Осаму и ни в коем разе не пытаться его понять. — Ну, осмотрись получше. Найди другую, если тебе так не нравится моя, — да, он тоже избегает прямого взгляда глаза в глаза. Непривычно. Невыносимо. Его слова слишком громкие, его лицо слишком не читаемое. Он весь — слишком. Внутренний голос вопит о том, что: — Победа в поражении. — Ацуши… — Дазай-сан, — перебивать старших очень нехорошо, — сколько еще раз я могу встретить утро, как сейчас? Перед рассветом до опьянения чистый воздух. После заката всегда пахнет весной. — Мой ответ, наверное… самое большое простое число.