Белые цветы у храмовых ворот

Боюсь разговаривать громко: Земными словами Я жителей неба Не смею тревожить покой.

На тренировочном поле в Нечистой Юдоли ветер гоняет остывший пепел: всё, что осталось от расписных вееров и поэтических свитков. В храме предков ордена Не палочки благовоний тлеют горьковатой шелковицей, и глава клана склоняет львиную голову перед белокаменными табличками: — Я снова прихожу к тебе, А-Юэ. Столько лет прошло, а что-то не меняется. Словно в отместку за всё, в чём мне сопутствовал успех, словно кара свыше за победу над псами Вэнь… Всё это — ничто в сравнении с тем, что я не могу воспитать твоего сына. Младший брат нынешнего главы, Не Гуюэ, умер двадцать лет назад, вскоре после смерти отца. Гнев от позора ордена поразил его сердце, и младший господин Не сгорел за полгода — не столько от порчи, сколько от её первого симптома: гневной неосторожности. Не рассчитав собственные силы, Не Гуюэ ввязался в приграничную стычку с кланом Вэнь, вышел из неё победителем, но скончался на пороге родного дома от открывшегося кровотечения. С его смертью Не Минцзюэ остался в недосягаемом одиночестве и с непосильной ношей на плечах. За несколько чёрных дней он стал молодым главой приходящего в упадок великого ордена и отцовской фигурой для осиротевшего ребенка, и ни осталось ни одного близкого человека, что мог бы помочь хоть бы и добрым словом. Ему пришлось испить полную чашу горестей, чтобы величие ордена осталось неизменным, но никакие его усилия не могли повлиять на сына покойного брата. Невзирая на старания кормилиц, приглашенных учителей и самого Минцзуэ, мальчишка вырастал совершенно не в духе ордена Не: он был бледным, тонкокостным, замотанным в слои шелков. И пускай выражение его лица выдавало слабость характера, Хуайсан был упрям и своеволен, и никто не мог по-настоящему принудить его к достойному поведению. — Видишь, А-Юэ, — продолжает Минцзюэ, — я воспитывал Хуайсана в строгости, но он смог вырасти упрямым, как ты, и избалованным, как никто другой. Я отправлял его учиться в Гусу и Ланьлин, но всё знание, которое оттуда вынес — это что если притвориться болваном и неумехой, то все отстанут, и он сможет уклониться от любых обязанностей. Но ты всё это знаешь. Я к тебе пришел не за прощением. А-Юэ в лучшие свои годы был хоть и несносен, но великодушен, и щедрой рукой сыпал обещаниями, оскорблениями и подарками. Минцзуэ не сомневается, что и за скверно воспитанного сына брат бы только развернулся на каблуках и махнул рукавами: «А, ерунда! Все дела не переделаешь». — Днём он отлынивал от тренировок с саблей. Обычно это сходит с рук, но сегодня гнев помутил мне рассудок, и я сделал то, что грозился сделать столько лет: сжёг его бесполезные веера и книги. Мальчишке скоро двадцать лет, а он не может защитить себя! Думает, я буду жить вечно, чтобы оберегать его от всех тревог мира. Не будет этого. Мой гнев… растёт с каждым прожитым днём. Всё указывает на то, что мне осталось мало времени. Видит небо, глава Не чужд сентиментальности, но ему кажется, что в храме предков он может снова услышать легкомысленный смех младшего брата. Когда того не стало, выветрилась и вся тогдашняя юношеская радость в сердце Минцзуэ; сейчас же только воспоминания о беззаботных днях, когда все были рядом, ненадолго согревают его закованное в железо сердце. Минцзуэ молча сидел, коленопреклоненный, пока тлеющая палочка благовоний не обернулась столбиком пепла. В храме тишина, и едва можно слышать, как ветер воет в горах. Минцзуэ терпеливо ждал. В один ничем не примечательный момент он будто вспомнил слова брата, которых тот никогда не говорил: «Ты был готов умереть и год назад, когда тебя связали и доставили в Безночный Город на потеху Вэнь Жоханю. Что ты мне плачешься, что у тебя нет времени?» Это был не тот ответ, который Минцзуэ надеялся получить. Глава Не молча встал, сдержанно поклонился именным табличкам и вышел из храма предков: и увидел залитые лунным светом ступени, цветы камелий на холодном камне, и в низу лестницы — невысокую фигуру в серых с золотом одеждах. Минцзюэ смог удержаться от первой вспышки гнева, но на его лбу всё равно проступили вены: — Не Хуайсан. Ох, не стоило мальчишке лишний раз попадаться ему на глаза. Хуайсан в ужасе дернулся, собираясь развернуться и убежать, — плохо дело, когда брат называет его полным именем! — но тут же, смутившись, выпрямился, расправил плечи и тихо выдавил: — Б… Брат. Доброй ночи. Минцзуэ не стал отвечать на заготовленную банальность, застыл в ожидании. Под тяжелым взглядом главы ордена юноша сжал руки под тонкими рукавами, сделал шаг вверх и навстречу, и рассыпался путаными словами: — Брат, я… прости, что я так бездарно исчерпал твоё терпение. М-мне не стоит так б-безответственно… отвергать всё, что связано с с-саблями… и прочей воинской доблестью. Извинения? Вместо того чтобы дуться в комнате, оплакивая сожжённые безделушки? Вместо того чтобы проклинать того, кто виновен в порче дорогих подарков из Ланьлин? — С чего это ты решил извиняться? Тебе больше пристало сидеть в своих покоях, заламывать руки и ныть. Тебя Гуанъяо надоумил? — При чем здесь он! — мальчишка отмахнулся от обвинения, не обратив внимания. — Я и правда был з-зол на тебя, полдня метался из угла в угол, не в силах успокоиться. Как ты мог приказать сжечь все, что было прекрасного… Ты бы видел своё лицо в тот момент! Я испугался, ты и меня бросишь в костер, и всех, кого видишь! Но обошлось… Только к вечеру мне пришла кошмарная догадка. Что, если тебя поразило искажение ци? Я читал, что все мужчины из Не умирают от него! Скажи мне, брат, с тобой всё в порядке? Минцзуэ зло засмеялся: — То есть ты даже можешь думать, если тебя прижать? Чудо из чудес! И твой драгоценный податель подарков тебя не надоумил? — Податель.? — растерянно захлопал ресницами Хуайсан. — Н-нет… я не видел его… да что ты всё про него?! Брат, я боюсь, тебя уже поразила порча ци, и не знаю… — Замолчи, — оборвал его Минцзуэ и спустился на пару ступеней, ближе к младшему брату. Его широкая тень коснулась подола одеяний Хуайсана, и тот зажмурился, ожидая удара. Но сколько бы раз Хуайсан не вжимал голову в плечи, удара никогда не следует. Минцзуэ ни разу не осмелился по-настоящему ударить мальчишку, опасаясь, что его шея переломится, как сухой тростник. Гнев ещё шумел в ушах, а если Хуайсан собрался разреветься, то это совершенно лишнее. — Нам предстоит долгий разговор, — объявил Минцзуэ. — Пойдём. Нечего тревожить предков земными делами. Хуайсан схватился белыми пальцами за его рукав, будто опасаясь, что брат сейчас потеряет контроль над собой и бросится рубить всех направо и налево. Смешно! Будто эти бессильные руки могут удержать что-нибудь тяжелее кисти. *** Когда Минцзуэ закончил тяжёлый рассказ о проклятии Не, луна уже выцвела, и небо над восточными хребтами слегка просветлело. Он также рассказал о своих подозрениях в адрес третьего брата, но мальчишке, видимо, и семейной истории хватило за глаза, и последнюю часть он слушал с пустыми глазами. — Так вот оно что, — протянул Хуайсан после долгого молчания. Он стучал зубами и потирал рукавом замерзший кончик носа: слои шелков не защищают от ночных заморозков, но сегодня младший брат впервые на памяти Минцзуэ ни разу не пожаловался на неудобство. — Вот оно что? — с подозрением протянул Минцзуэ. — Ты что-то знал до этого? «Кто тебе сказал?» — хотелось наброситься и допросить, но глава клана усилием воли смирил свою подозрительность. Сейчас не время вспоминать о лжеце и предателе, надо позаботиться о Хуайсане. Юноша же протягивает неуверенно, будто отвечает плохо выученный урок: — Я точно знал только то, что все предки по линии деда умерли от порчи… чему немало способствовал их вспыльчивый нрав. Но в начале жизнеописаний мои предки не всегда отличались гневливостью, иначе как бы Не Личжан стал бы придворным поэтом? Как бы Не Шанъин создал талисманы поиска раненых? Там же много пробовать нужно, а короткое терпение не способствует… ничему такому. Можно было догадаться, что Хуайсан полезет в семейную историю, чтобы оправдать свою инаковость. Минцзуэ, по правде, давно не вспоминал фамильное древо, иначе бы помнил, что в двенадцати поколениях предков-воителей встречались и поэты, и ученые, и даже один придворный повар. — И ещё, — ломким голосом начал Хуайсан, пристально посмотрел брату в глаза, собираясь с духом. — Я много раз пытался избавиться от своей сабли. Я отдал ее торговцу драгоценностями, сбрасывал в горную пропасть, а в Гусу я выкинул ее в бездонный омут. Не давая главе Не возмутиться, Хуайсан высоко закатал правый рукав: — Она всегда возвращалась. Тонкую руку от плеча до локтя рассекали идеально прямые шрамы на равном расстоянии друг от друга: каждое своё возвращение брошенная госпожа, «Зависть к беззаботной вишне», отмечала наказанием. — Глупец, — коротко отвечает Минцзуэ. — Твоё оружие ковали не для того, чтобы ты его кидал в реку. Вот где сейчас твоя сабля? Хуайсан молча вытащил из бездонного рукава изящные ножны. По сравнению с другими фамильными саблями, Си Ю Чан-ну короче, легче, с более прямым лезвием, больше похожа на лёгкие клинки из Дунъин. На фоне своих кровожадных сестер из железного дерева, Си Ю Чан-ну из вишни, с лезвием легкой голубоватой стали, выглядит сдержанной девой в неброских одеждах. — Я всегда ношу её в рукаве. Если оставлю одну, она снова найдет, как бы меня ранить. Но когда я держу её в руках, она… как будто подменяет меня. Требует крови, живой и мертвой, да так, чтобы её не пятнало и каплей… так не должно быть. Кажется, впервые за столько лет Минцзуэ приятно удивляется: — Она ранит только тебя? — Да… С чего бы ей ранить других? Она… вроде как говорит… этот голос! Её голос ни с чем не спутать. Она хочет, чтобы всё это делал я. Минцзуеэ всё это знает: его собственная сабля, Бася, точно так же сводила его с ума в мирные времена, дарила ни на что не похожую силу на войне, и в завоёванном с таким трудом мире снова взялась отравлять его разум. Он хотел бы уберечь Хуайсана от подобной судьбы, но это невозможно. Остаётся только смириться, и слова смирения выбирает сейчас Минцзуэ: — Ты всегда будешь слышать голос, и тебе придётся понимать, когда слушать саблю, а когда отказываться. Здесь тебе никто не помощник, ведь это от твоей души отрезали кусок, чтобы выковать Си Ю Чан-ну, и тебе разбираться, что ему нужно. Что до меня… Я не знаю, сколько мне осталось времени, прежде чем семейное проклятие возьмёт свое. Лучше бы тебе взяться за ум. Скоро на тебя свалится непосильная ноша. И я, и ты — мы оба сделали всё, чтобы она застала тебя врасплох и сломала твою волю. Минцзуэ осторожно погладил брата по макушке; Хуайсан грустно склонил голову, молчаливо соглашаясь. После бесплодных попыток сдержать нахлынувшие чувства он все-таки всхлипнул, закрыв лицо руками, и порывисто обнял брата, насколько хватало силы рук. Минцзуэ неловко положил ладони ему на плечи: те шли крупной дрожью, и вместе с ними дрогнуло и сердце главы Не. Печаль несбывшегося семейного тепла острой струной обвилась вокруг его горла. Минцзуэ поднял взгляд на выцветающее синее небо, сжал плечи двоюродного брата чуть сильнее. Проклятие тут не при чем. Минцзуэ был дураком, ослеплённым гневом. Хуайсан позволил пустым грёзам затуманить свои глаза. Никому из них уже не восполнить того, что потеряно. Они поняли это только сейчас. Но порча пока не вступила в свои права, и хоть бы жалкие крохи времени — они ещё остаются? — Помнишь, что написал твой прославленный предок? — спрашивает Минцзуэ, не отрывая взгляда от светлеющего неба за рваным контуром гор. Смешно и жалко сказать: презирающий рифмованные строки генерал Не собрался что-то цитировать! В горле противно пересохло, но Минцзуэ твердо продолжил: — «Жизнь, смерть, встречи, расставания; одно неотделимо от другого и следует за ним постоянно». — «Достойно ли сожалений? Нет, благодарности!», — закончил Хуайсан, не отнимая сырых рукавов от лица. Они ещё стояли в ломком молчании, пока рассвет не окрасил небеса над Нечистой Юдолью в розовый. — Ну всё, хватит слезы лить. Я надеюсь увидеть тебя на тренировке сегодня, а уже утро. — Да, брат, — пробормотал Хуайсан, но не сдвинулся с места. *** В полдень Хуайсан проснулся в своих покоях, но совершенно не помнил, как он в них возвращался. Весь следующий месяц молодого господина Не было не узнать: он забросил живопись и каллиграфию, перестал отлынивать от тренировок и проявил достойное похвалы усердие в изучении двойной записи и военного дела. Через полтора месяца, находясь в самом зените своей славы, на Совете Кланов Не Минцзюэ пришел в неистовство и с саблей наголо бросился на толпу, покалечив немало людей, после чего погиб сам. Статус главы клана перешёл к единственному наследнику, Не Хуайсану, который, как всем было известно, не мог хорошо справляться с новыми обязанностями: ему не хватало ни знаний, ни сил, ни характера. Все заклинатели Поднебесной повторяли эти новости на разные лады, и мало кто задумался: так ли это?