Птенчик

Покуда ты жив, у тебя есть что защищать. У человека найдется вещь, за которую у него возникнет желание постоять. Будь то семья, друзья, собственная честь, достоинство. Но бывает, случается так, что человек теряет в мгновение все. И тогда остается страх. Животный страх неизвестности, тьмы. Смерти. Именно этим страхом заполонены улицы Нью-Йорка. Воздух тяжелеет от напряжения, порой кажется, что его, хоть и до капли такой невесомый, но можно ощутить на своих плечах, в руках. Это страх, правящий здесь уже некоторое время. Люди ходят на работу с этим страхом, засыпают с ним и с ним же просыпаются, ощущая, как сердце скребется от этой невыносимой ноши, за которую повинен лишь один единственный человек. Такой некогда живой и процветающий город превратился в скопище грязи, дряни и до омерзения негативных эмоций, сводящими с ума с каждой секундой все больше и больше. Ты засыпаешь с осознанием, что этот монстр ходит сейчас где-то по улицам, может быть, даже сейчас, идет под твоим окном и оставляет после себя до тошноты странное ощущение. Какую-то смесь тревоги, страха, отчаяния и брезгливости. Все только, чтобы ты знал, кто именно топчет эту землю наравне с тобой. Кто правит этим городом наравне со страхом. Именно сейчас, в этот короткий период, они поняли, что их жизнь в принципе ничего не весит. Амбициозные, уверенные в себе и в своих успехах люди были раздавлены, перемолоты в труху, будто бы затоптанный ботинком бычок. Только раздавил их один единственный человек, что ходит по улицам этого треклятого города, оставляя после себя странную смесь страха, отчаяния и брезгливости, от которой ощущается горьковатый привкус на языке. *** Этот жар опаляет кожу, будто бы проникает внутрь, заполоняет собой все пространство, заставляя ее думать, будто она горит живьем. Неприятно липкое ощущение охватывает ее затем, как она делает первый вдох, отдающийся такой неистовой болью во всем теле, что хотелось кричать. Из горла вырывается лишь сдавленный хрип, от которого идет мороз по коже. Какой-то нечеловеческий, до тошноты противный. Это вызывало страх животный. Как будто у избитой псины. Для нее было целым усилием приподнять веки и молча оглядеть сквозь ресницы всю ту картину, что эхом с болью в голове отдавалась у нее криками и рычанием. Яркое, неестественно красное, полное ужаса и страха. Губы мелко дрогнули. Каждое движение было сковано. В голове целая каша из неприятно давящих видений, которые заставляли ее морщиться и мычать. Образы переплетаются, смешиваются с реальной картиной. Ежится. Слышит. Замирает. Дыхание само оборвало, сердце застыло. Знакомый голос зовет со стороны. Она делает усилие, пытаясь понять, кто это. - Аня. Что-то не то. Как-то тихо. Нереально. Неестественно. Это ее зовут? - Аня.– более настойчиво. Она смотрит в сторону, пытаясь уловить хоть что-нибудь, но кровавая дымка все еще застилает ей обзор. Глаза давит, спазмами сжимает, а затем снова отпускает временно, чтобы она ощутила этот кайф от облегчения. Так она в этом нуждается, как жалкий наркоман в дозе. Больше. Надо больше. Жар охватывает ее глаза, заставляя сдавленно выдохнуть сквозь зубы, закрыть их и замереть, изогнувшись в спине. Мышцы сковывает режуще-ноющая боль, от чего она замирает, мелко подрагивая, скользит рукой по бетону и ощущает вязкую жидкость. На мгновение вспышкой пронеслось в голове, что это нереально, что все это – лишь плод ее воспаленного сознания. Голос настойчиво зовет ее. Громче, громче, громче. Будто этого ему или ей мало. Легкое раздражение пробегается холодком по спине. А затем горячая струя медленно сползает по левой щеке, принося с собой и некоторое облегчение. Кое-как она открывает глаза, а затем застывает, смотрит перед собой. Лицо опаляет жар, но уже не от пожара, который творился впереди. Горячее дыхание, такое тяжелое, противное до тошноты. Ярые изумрудные глаза смотрят в ее собственные, заставляя оцепенеть от большего ужаса, чем от тех безмозглых тварей. Противный рот открывается, из него выливается вязкая темно-багровая, почти черная жижа. - АНЯ. Настойчиво и громко. Отдается эхом в переулке, где она затаилась, уйдя в темноту своего сознания. Чтобы пропустить через себя эти видения, словно фильтр, впитать в себя и оказаться здесь. Переломанная, бледная. С огромной раной, украшающей ее грудь и живот наискосок. Она ничего не помнит, не понимает, что происходит и почему именно сейчас эти тяжелые изумрудные глаза так осуждающе и яростно впились в ее лицо. Она прикрыла глаза и застыла, выдыхая. А затем обнаруживает, что того взгляда перед ней больше нет. Лишь она и этот город. *** Ведомая странными чувствами и буквально интуицией, она плетется по закоулкам, держась за живот. Непослушные волосы ниспадают на лицо, с которого каплями стекает кровь. Она кое-как переставляет ноги, устало бредя в темноте этого кошмара и смотрит по сторонам, сохраняя гробовое молчание. Ее собеседники – одиночество и стук слабого сердца. Плетется, слушая какие-то баллады, своеобразные и странные, какие вьет ее сознание от опустошения и непонимания. Образы порой всплывают, заставляя ее делать «привалы», а затем она поднимается и продолжает бесцельно бродить в этом хаосе, полагаясь на то, что со временем найдет свое спасение в ком-нибудь живом. Это ощущение таилось где-то в вечно ноющей груди, добавляя ей сил для этого странного путешествия. Мысли в ворохе, который она пытается смотать в один плотный клубок – аккуратный, ровный, чтобы все было понятно. Но ощущение странное, обескураживающее, не покидает ее. Будто она иллюзия. Будто бы не на своем месте. Провал в голове чувствовался очень даже сильно. Он нес за собой опустошенность, отчаяние и все тот же пресловутый страх, которым она надышалась и пропиталась насквозь, который врос в нее, ухватился крепкими зубами и не отпускал. Паранойя, моя милая паранойя. Вот какая она на вкус, полная потеря памяти. Настолько досадная, что она не могла ответить себе даже на самый простой вопрос. «Кто я?» *** В разрушенном магазине не так много еды. Она роется на полках, но не чувствует потребности в еде. Живот абсолютно спокоен и претензий по поводу отсутствия пищи не высказывает. Банки, консервы, упаковки, вода. Она переминалась с ноги на ногу, хрустя стеклом под окропленными кровью кедами и постоянно оглядывалась за спину. Порой сердце пропускало удар, заставляя ее застыть, когда она слышала, как какая-то тварь разрывает под окнами магазина чей-то труп с таким противным хрустом и чавканьем, что по коже пробегался холодок, заставляя непроизвольно ежиться. Сглатывая слюну, она смотрит вниз на грудь и живот, где красовалась рана. Она заживала сама по себе. Без каких-либо вмешательств. Это почему-то ей странным не казалось, она лишь пожимала плечами. Ей ведь лучше будет, нет застилающей пеленой глаза боли. Вытерев со щеки вновь вытекающую кровь и прорычав от раздражения и зуда в глазах, она начала перебирать продукты быстрее, скидывая все себе в рюкзак до отказа. Потребности в еде нет, но она боялась. Всего. Тварей, катастроф, других обстоятельств. За этими мыслями она как-то отвлеклась, завязывая лямку рюкзака, но когда повернулась, то тут же застыла. В глазах куча образов, несущих давящую в виски боль, смешались в одно лицо. Злые изумрудные глаза. Рот, полный черной противной жижи. Эти руки. Длинные, худые, как у Костлявой*, тянутся к ее лицу. В ушах стоит лишь шепот, нарастающий с гулом. Эти злые изумрудные глаза. В воздухе грязь, пыль, запах гари, гниль и еще что-то. Что-то, что заставляет ее злиться и дрожать от страха одновременно. Стоять так, охваченной двумя чувствами, и смотреть на то, как эти руки почти дотягиваются до ее глаз, которые вспыхивают жаркой ноющей болью вновь. Дрожь проходится по телу, словно молния, она выдыхает в панике, хватает, что попадется под руку и мощным ударом сносит эти безумные изумрудные глаза. Яростно бьет снова, еще раз, еще и еще. Всхлипывает, рычит, чуть ли не как животное, но кричать не может. Не из-за страха других таких тварей, а из-за тяжести в груди, из-за кома в горле, из-за слепой ярости за свою жизнь, смешанной со страхом эти изумрудных глаз. Убирайся. Убирайся. Убирайся. УБИРАЙСЯ. Она резко застыла, а затем обмякла. Руки и тело дрожали, немея. Казалось, что она сейчас упадет. По-своему странная свобода обрамила кольцом ее грудь, заставляя с дрожью выдохнуть тяжелый пыльный воздух и посмотреть на ту кашу, что она устроила, сквозь кровавую пелену глаз. Жгло. Больно. Неприятно. Страшно. Снова холод прошелся по спине, заставляя ее опереться о стоящий рядом стенд с журналами и газетами. Она раскидала все по полу, проводя по глазам рукой, стирая рукавом кровь, что так приятно обжигала ее щеки, давая понять, что она жива. Этот контраст позволял ей словить кайф, слабо улыбнуться, озариться какой-то мыслью. Да. Жива. Ходит, видит, чувствует. Она не воспринимает эту боль, как какое-то страдание, как какую-то ношу, которая не позволяет ей смотреть дальше собственной руки. Странное удовольствие. *** Она вновь идет по этим улицам, оглядывает местность. Снова охвачена страхом за свою жизнь. Мысли вновь устраивают балаган в голове. Она даже думала, что из себя представляет этот страх. Почему сейчас он держит ее в узде, заставляет нервно озираться по сторонам, когда она идет по улице. Кона нет никаких очевидных причин для боязни, он все равно сковывает ее, заставляя осторожничать. Почему тогда, когда эти изумрудные глаза смотрели на нее с невыносимой ненавистью, от которой она могла сломаться, что-то щелкнуло, заставив ее забыть о всех тех тяготящих воспоминаниях ее новой короткой жизни, и пойти в атаку? Срыв. Ты не можешь держать это. Она нахмурилась и застыла, держась за левый глаз, из которого медленно потекла струя крови. Раны ее затянулись, но глаз все равно кровоточил, доставляя ей кучу хлопот. Она поежилась, опуская руку и закрывая левый глаз, который продолжал ныть. Не было для нее приятным выживать, умываясь кровавыми слезами. Мороки много. Она продолжила идти, шаркая по бетону. Сжимая на плечах рюкзак покрепче, она вдруг застыла и прислушалась. - «Показалось?» - она посмотрела в сторону, а затем последовал еще один голос. Где-то недалеко. В груди екнуло. Заставило сжаться. Она сорвалась с места, идя быстрым шагом, пока нетерпение не взяло свое. И вот она уже бежит, надеясь на чудо. На спасение. Она ясно слышит голоса. Несколько. Непроизвольно лицо озаряет улыбка, яркая и искренняя. Она не обращает внимания на эту боль, не чувствует ноющих мышц, она просто бежит, как еще никогда не бежала. Скрывается за поворотом, опрокидывает мусорный бак, скользит по пакетам, трупам, крови, но бежит и тяжело дышит от того, что перехватывает дыхание. Не от бега, а от какого-то…счастья? Эта каша из чувств, бурлящая где-то в животе, не давала ей нормально мыслить. Ей осточертели эти образы. Осточертели эти твари. Осточертело это место. Она хотела убраться отсюда, подальше от этого кошмара в тихое место, забыть и больше не вспоминать. В груди что-то ухнуло, когда она выскользнула из-за очередного поворота и увидела группу из пяти солдат, идущих х по переулку с винтовками наперевес. Толкали ногами трупы, мусор, что-то обсуждали. Она застыла, открывая второй глаз, из которого вновь вытекла кровь. Она резко дернулась, вытерла щеку рукавом, а затем выдохнула. - Эй! Я здесь! Мне нужна помощь! – кричала она с таким трепетом, будто маленький ребенок, потерявшийся в супермаркете. Мужчины застыли и резко посмотрели на нее, точно как на ребенка. За масками их лиц не было видно, но готова она была поклясться, что они испытали дичайшее удивление. - Стой, где стоишь! – несколько мужчин резко прицелились на нее, пока двое очень медленно пошли навстречу девушке, также держа оружие наготове. - Руки вверх. – спокойно и холодно приказал тот, что был чуть спереди, на что она нахмурилась и слабо кивнула, поднимая свои руки в примирительном жесте. И тут червяк сомнения поселился у нее где-то под коркой. Сердце отбивало бешеный ритм. Ей даже показалось, что она забыла как дышать, когда сердце екнуло в одно мгновение, приводя ее в чувства. - На колени, живо, - сказал второй, на что она повиновалась, медленно опускаясь. Первый же подошел и начал стягивать ее рюкзак, пока второй держал дуло винтовки у ее головы. Вновь этот страх, которому радость и эйфория довольно быстро уступили место. Первый откинул рюкзак в сторону, доставая какой-то прибор из набедренной сумки. Видимо, сканер. Прошелся по ее телу с противным писком, который почему-то резал по ушам, а затем отошел, выдыхая. Он повернулся к своим товарищам, махнул рукой. - Доложите в штаб, предоставьте отчеты, - он как-то замолчал, от чего она подняла на него взгляд, поджав губу. – А ее, - затем продолжил, устремив на нее свой взгляд. – Убить. Она застыла. Убить? Глаза, полные ужаса уставились на мужчину. Убить. Вновь и вновь повторялась эта фраза. Голоса уже слышатся отдаленно. Она вперлась обжигающим взглядом в спину солдата, ощущая, как глаза сдавливает боль. Вновь эта кровавая пелена, которая уже скоро сведет ее с ума. Снова и снова. «Я не хочу» Она дрожит. Шепчет почти одними губами, бессильно опуская голову и скрывая наполняющийся кровью левый глаз. «Не хочу» Страх накатывает волной, шевелясь противным червем в органах, ползая под кожей, пробивая до мурашек. «Не хочу…» Она застывает, выдыхает. Второй уже готов выстрелить, медленно нажимая на курок. - Я НЕ ХОЧУ УМИРАТЬ!!! *** Она сидит молча. Дрожит, обессилено опуская руки. Поднимает полный пустоты взгляд, смотря на эту кашу. Голова слабо качается. Ворох из образов в голове, жгучей боли в глазах и в теле смешались с какой-то странной пустотой, царившей внутри. Гармонично переплетаясь корнями, образуя какой-то странный баланс, который держал ее в спокойствии. По-крайней мере сейчас. Трупы, ровно 5. Уже смешались со зловонием и проклятием этого проклятого всеми богами города. Проклятого ею города. Снова смотрит в сторону на плечо, из которого торчат странные шипы. Но она не придает значения. Она чуть ли не обессилено падает в лужу крови, совершенно не заботясь сейчас о грязи и гнили. Срыв. Ты не можешь держать это. Снова покачивается от любого шороха, который отдается болью в голове и дрожью в теле. Упирается рукой в асфальт и смотрит в кровавое отражение лужи. Левый глаз застилала красная пелена. Она спокойно закрыла его, как-то даже уже безразлично. Где-то под коркой пробегает какая-то до боли знакомая мысль, которую она нигде не слышала, но она так хорошо сейчас ее вспомнила. У каждого свой омут со своими чертями. «А ее убить.» - эхом пронеслось в голове, от чего она поежилась и скривила лицо в злобной и отчаянной гримасе, прокусывая губу до крови. Слабость вновь накрыла ее, заставив всхлипнуть и вздрогнуть. А затем кашель. Раздирающий горло и отдающийся ноющей болью в груди. Она содрогалась, царапая ногтями асфальт, стирая побелевшие пальцы в кровь. Боль. Боль, которая охватила все ее тело, раздирала ее сущность изнутри. И снова эти безумные изумрудные глаза, что так осуждающе смотрят на нее сверху вниз. Будто она ничего и не стоит. Но совершила что-то абсолютно ужасное и непоправимое. - В чем же…- задыхаясь, она открывает глаза, начиная смотреть перед собой. Снова эта стерва. Костлявая и худая, как смерть. - В чем же, черт подери, провинилась?!?! – заорала она, яростно смотря горящими на нее. Горло срывало от жгучей боли, кровь стекала по щеке, опаляя жаром теперь и шею. Но затем она застыла и замолкла. - Совершенно ни в чем. – холодные как лед глаза сверлили ее, заставляя забыть о том видении. Мужчина молча оглядел валявшиеся позади трупы, а затем вновь перевел взгляд на девушку, смотрящую на него ярко-алыми глазами. – Совершенно.