Муха в янтаре

— Укай-сан? — Сугавара подходит к тренеру. Его лицо необычно спокойное, расслабленное, без привычной мягкой улыбки. Будто он наконец отпустил лицевые мышцы, не заставляя себя улыбаться. — Что такое? — тренер берёт банку энергетика из аппарата, у которого его застал третьегодка, и поворачивается к нему, готовый слушать. — Для третьегодок… — на лице Сугавары мелькает тень сомнения. Мимолетная и тут же пропавшая. Тем не менее успевшая пошатнуть его уверенность. Действительно ли он хочет сказать тренеру то, что собирается? — Нет «следующего года»… Сугавара говорит. Продолжает говорить, потому что теперь остановиться уже просто невозможно. Невозможно взять и прервать поток мыслей, когда они крутились в мозгу так долго. Так долго выедали его изнутри и не давали уснуть. С самого прихода первогодок. С самого прихода Кагеямы. С начала матча три на три. Ровно с того момента Сугавара начал бояться. Бояться и надеяться. Путаться в себе и в своих мыслях. Не понимать своих желаний. Метаться из крайности в крайность. Прятать всё это за улыбкой и ждать. Ждать и ждать, ни с кем не деля бури, что бушует в границах тела с момента появления угрозы в лице Кагеямы. — Если мы можем достичь победы с Кагеямой, нежели со мной, тогда, я считаю, вы должны без колебаний выбрать его! — слова, которые отдаются теплом удовлетворения в голове и острыми иглами боли в сердце. Сугавара такой — он не выбрал. Не выбрал между разумом и сердцем. Между желанием и страхом. Между сложной дорогой и лёгкой. Между площадкой и скамьёй. Между собой и Кагеямой. Между игрой и наблюдением. Между просьбой и отказом. Между лететь самому и расправлять чужие крылья, наблюдая за чужим полётом с земли, в ожидании момента, когда и он понадобится в воздухе. — П-простите за столь дерзкие слова! — голос предательски запинается, и Сугавара делает пару глубоких вздохов, чтобы унять бешено бьющееся о рёбра сердце. Когда он продолжает, его голос так же спокоен, как и до этого. — Я играл бок о бок с Дайчи и Асахи с первого года. Я хочу провести с ними на поле… Как можно больше игр… Перед мысленным взором Сугавары встают Дайчи и Асахи. В памяти проносятся их игры. Как на ускоренной перемотке, не позволяя утонуть в моменте, завязнув, как муха в янтаре, а швыряя из одного в другое, показывая все пасы и все съёмы, которые они провели. Неважно, удачные или нет. Главное ведь, что они были. Главное, что все игры, победы и поражения имели место быть. Что он был, стоял с ними, там на площадке, где они теперь стоят с Кагеямой. — Когда Кагеяма выдохнется или произойдёт ещё что-то… — звучит жалко. Так, что сердце ёкает, и где-то в горле отвратительная горечь от своих же слов. Будто на полном серьёзе обещаешь кому-то звезду с неба. И точно знаешь, что достать её невозможно. Сугавара и сам понимает, что сейчас его слова — несмотря на тон — всего лишь жалкие оправдания и пустые надежды. Обещание в пустоту, что, дескать, «Как только там освободится место, я то его и займу!». Вот только оно не освободится. Кагеяма не позволит убрать себя с площадки. Не даст лишить себя касания мяча. Не даст обрубить свои крылья, которые он только-только получил. С выносливостью Кагеямы он не позволит убрать себя с площадки до того, как не сможет оторвать ногу от пола. Он не выдохнется за три сета. Он и за шесть не выдохнется. Он согласится отдохнуть только когда счёт сыгранным сетам пойдёт на второй десяток — не раньше. Кагеяма не из тех, кто так просто уступает своё место. Он не как Сугавара. Он сильный. Когда в первый же день его грозили на год отстранить от позиции связующего, он не сдался. Он собрался и сделал всё, чтобы сохранить за собой своё право. Право играть на своей позиции. А что сделал сам Сугавара? Он помог ему забрать своё место. Помог сдвинуть себя, практически сам отошёл. Буквально за ручку подвёл, даже не противясь. Половина Сугавары рада этому. Вторая надеется отмотать время назад и сделать всё, чтобы в том матче три на три команда Кагеямы проиграла. Просто потому, что Сугавара не смотря ни на что тоже любит играть. Тоже до умопомрачения любит запах площадки. До мурашек по коже любит звук судейского свистка и мяча об пол. До сладкой дрожи в ногах любит ощущение формы к телу. До безумия любит вкус победы в воздухе, который сейчас как никогда близко, уже фантомно веет в воздухе, дразня рецепторы носа, и щекочет нёбо, маня к площадке как никогда сильно. — Даже если это будет временная мера или замена, — Сугавара продолжает говорить потому, что замолчать выше его сил. Потому, что если остановится, то возьмёт слова назад и потребует сделать его основным связующим. — Даже если другие будут думать: «Бедняга, а ведь он ещё и третьегодка», — даже если он сам так думает. И ненавидит себя за эти мысли, что не позволяют действовать, будто сковывая конечности этой горькой жалостью к себе. — Если это увеличит мои шансы сыграть в матче, ничто из этого не имеет значения. Очень даже имеет. Зарабатывать победу и наблюдать за тем, как её зарабатывает кто-то другой — не одно и тоже. И ясное дело: чем больше Кагеяма побеждает, тем лучше становится. Тем лучше чувствует команду, подстраивается под всех игроков, под соперников. Тем сильнее он и стратегия, завязанная на нём. Тем чаще его будут выставлять на поле. Тем чаще Сугавара будет греть скамью. Ведь первогодки даже и не играли с Сугаварой ни одного матча. Они и не знают его на площадке. Сугавара с Дайчи и Асахи будто срастались эти два года. Движения в унисон. Отточенные пасы. Общие взлёты и падения, когда ты, как свою, чувствуешь чужую боль в мышцах и сбитых локтях. Дышишь с ними, не видишь, но чувствуешь, что они движутся за спиной. Так же, как и на каждой тренировке, когда помнишь каждый их шаг в той или иной комбинации. Когда отдаёшь пас, точно зная, что это самое ценное, что у вас всех есть. Мяч. Один на всех, и только три паса. От Дайчи к Сугаваре и дальше к Асахи. Как предыдущие два года. И даже если он натыкается на стену, то потом всё равно лить слезы они будут вместе. — Даже если я не буду основным связующим, я не откажусь от игры, — уже. Уже отказался. Отказывается прямо сейчас. Подписывается под всецелым владением скамьёй. — Также я донесу свои рассуждения до третьегодок. Позорно отказаться от роли основного связующего в пользу, пусть и талантливого, но первогодки? Когда у тебя остался последний год? И что он собрался доносить до третьегодок? Свою трусость? Так они не слепые, присутствуют на каждой тренировке и каждом матче, отлично видя, как Сугавара всё больше отдаляется от основного состава. В то время, как Кагеяма приживается на площадке всё лучше. Они с третьегодками срастались. Их будто оплетали одни корни, делающие их движения такими слаженными. Корни, что помогали им дышать в одном ритме, когда кроме этого ритма у вас есть ещё только общая цель, общее желание, общая страсть и сторона, общие крылья. И сейчас Сугавара чувствует, как всё тело покрывается мурашками от оглушительно несуществующего звука рвущихся корней, которые мёртвыми кусками падают к его ногам. — Сугавара, — голос сенсея неожиданно громкий. Сугавара, привыкший, что в тишине разносится лишь его голос, вздрогнул от неожиданности. — Похоже, что я тебя недооценил. Если честно, ты меня сейчас пугаешь. — Правда? — Сугавара мог бы посмеяться, если бы не было так больно. Он не верит, что Укай его недооценил. Нечего недооценивать. Нет в нём ничего, что можно было бы оценить. Был дух, желание, стремление и воля к победе. Однако с приходом Кагеямы всё куда-то делось. Уступило место желанию забиться в угол — на скамью запасных — и наблюдать за всем оттуда. Не участвовать, а лишь смотреть со стороны. Сопереживать, не ощущая всего спектра эмоций. Не говоря уже о боли пребывания на площадке. Когда после матча кажется, что ноги сведёт от малейшего движения, и дрожь усталости, что не унять, которая даже сердцебиение перебивает, которое и так оглушительно в ушах стучит. И улыбка сама на лице расползается, такая, что и так во все тридцать два, а надо ещё шире, потому что говорить невозможно, просто язык не шевелится, и голосовые связки болят от криков в игре. И сокомандники рядом, ещё ближе, прижимаются к тебе и кричат в унисон, потому что иначе радость не выразить. Просто собираешь остатки энергии где-то в диафрагме и даришь воздуху спортзала, как откуп за возможность сыграть, желая окончательно сорвать голос. Укай что-то говорит, что-то обещает. Сугавара не слышит. Он сказал. Он все сказал, даже больше, чем надо было. Сказал всё, о чём думал мозг, и постарался задавить всё то, что чувствовало сердце. Вот только оно — сердце — у Суги действительно достойно уважения. Его не так просто затоптать. Оно продолжает громко биться о грудную клетку, отдаваясь в ушах, стучать в висках и напоминать о всём невысказанном. Толкает идти вперёд и давиться воздухом, требовать нагрузок, требовать тренировок и ощущения мяча на кончиках пальцев. Заставляя чувствовать, будто ты муха в янтаре, что вязнет и не может выбраться. Что твои движения медленные и безжизненные. Что ты тонешь и вот-вот совсем остановишься, затерявшись где-то в отголосках своих мыслей, вслушиваясь в них больше, чем в мудрые ритмы сердца. — Буду признателен, — кланяется Сугавара и медленно бредёт прочь. Стараясь, чтобы голова выглядела высоко поднятой, а походка уверенной, будто ноги не дрожат, готовые подогнуться. О да. Признателен, за то, что сам же оборвал себе крылья, протянув их Кагеяме на блюдичке. Отдал без боя, спокойно, с улыбкой. За которой всё ещё морщится от боли, от осознания своей беспомощности, жалости и слабости. Сугавара будто на самом деле чувствовал боль в лопатках, там, где никогда не было и быть не могло крыльев, которые тем не менее там всегда были. — Мы приложим все силы и победим столько раз, сколько сможем, — тихо говорит Дайчи сквозь плотно сжатые зубы. — Непременно, — слышится тихий ответ Асахи. Дайчи подпирает стенку за углом и не понимает. Не понимает почему так. Почему всё получилось именно так. Почему его самое большое желание оборачивается его самым большим разочарованием? Дайчи знает. Дайчи всё знает и понимает. Он отлично понимает разницу между желанием и необходимостью. Между собой и всей командой. Между капитаном и игроками. Между Сугаварой и Кагеямой. Знает и не понимает. Знает, что Сугавара говорит правильные вещи. Что так и надо, и что он должен быть первым, кто попросит тренера о подобном. Но не понимает почему всё ещё стоит тут, когда Укай, Сугавара и Асахи уже ушли, и медленно сползает по стенке вниз. Не понимает почему он не выбежал во время разговора Суги и Кейшина и не прервал их, сказав, что без Сугавары в основе он сам на матч не ногой. Потому что какой же без Суги может быть матч…? Они с Сугаварой и Асахи вместе пришли в волейбольный клуб. Вместе тренировались. Вместе проигрывали. Вместе одерживали победы. Вместе. Так почему же сейчас — когда они как никогда близко к этой цели — у них забирают возможность выиграть втроём? Когда их шансы на победу высоки. Когда лететь осталось считанные метры. Когда тренироваться осталось считанные месяцы. Когда у них есть всё, что нужно, вдруг оказывается, что они и сами не все нужны. Что без кого-то. Можно обойтись. Что когда они присели, расправив крылья, чтобы наконец опровергнуть позорное «бескрылые», оказывается, что крылья есть не у всех… Дайчи заставляет себя рывком подняться на ноги и утереть сухие глаза рукавом. Вдохнуть и выдохнуть. Вспомнить о своей главной обязанности как капитана. И как человека тоже. — Суга! — Дайчи выходит из здания и видит Сугавару, сидящего неподалёку от крыльца на траве. Сугавара прислоняется спиной к стене здания и держит подбородок на коленях. Выглядит каким-то уставшим и поникшим. На лице ни следа улыбки, лишь напряжение вперемешку с печалью. — Дайчи? — капитану кажется, что Сугавара слишком вялый. Будто завязший в янтаре, как мухи в брелках. Медленно поднимает голову и смотрит мучительные секунды, прежде чем улыбнуться, не как раньше, только краешками губ. Глаза остались такими же печальными. И родинка теперь кажется какой-то пародией на слезу, а не милой изюминкой, глядя на которую тянет улыбаться только шире. — Суга, я слышал… — Дайчи запинается всего на секунду, хочет обдумать что скажет, не вываливать на грустного парня все свои эмоции сразу, но… спускает тормоза, понимая, что откровенность — лучшее, что он может дать, если не единственное. — Суга, я люблю тебя. — и видя, как отмер парень, удивлённо глядя на него расширившимися зрачками, продолжает. — Я слышал ваш разговор с тренером Укаем. Я-я…прости, я должен был сказать, чтобы он поставил тебя связующим. И дело даже не во мне или Асахи, и ни в чём, в ком… Просто… Просто ты достоин. Ты был с нами эти три года, мы с тобой начинали, и почему мы должны стоять на площадке без тебя? Кагеяма он… Кагеяма лучше нас всех, не только тебя, так почему только тебя нет? Я хотел поставить ультиматум, уйти, если тебя не возьмут в основу, но… Я люблю играть, я очень люблю играть, но без тебя игра… она другая, и дело даже не в том, что Кагеяма лучше, а будто просто нет чего-то важного и… Дайчи всё говорил. Говорил и даже не пытался остановиться, вываливая на Сугавару всё, что в нём скопилось с момента прихода первогодок. Выговорил все свои страхи, проговаривал все надежды на то, что команда Кагеямы и Хинаты проиграет, и этот год Сугавара останется основным связующим, говорил, говорил, говорил… Не заботясь о том, услышит кто-то или нет. Просто смотрел Суге в глаза и говорил всё, что думает. Савамура ощущал себя чашей. С момента прихода первогодок он только наполнялся, по капле, по маленькой, самой незначительной. Пока жидкости не стало так много, что тоненькая плёнка, сдерживающая всю эту толщу над стенками, не начала грозиться вот-вот лопнуть. И тогда, если она порвётся, неясно что произойдёт. Взорвётся ли он в истерике, в приступе гнева или просто захлебнётся во всём том, что не выпускал, накапливая в себе, как дождевая бочка под водостоками? Неизвестно. Однако сейчас, проговаривая, выпаливая, мямля, произнося каждое слово, он будто понемногу всё это сливал. Опустошал себя, отдавая слова, мысли и эмоции воздуху, миру и Суге, который всё ещё сидел, опираясь на стену, и слушал, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот от удивления, не смея издать и звука голосом, движением, мимолётной мыслью, которая, казалось, на ментальном уровне могла сбить поток речи Савамуры. — Я-я просто хочу играть с тобой, Суга, — громко говорит Дайчи и неожиданно замолкает. Просто внезапно понимает, что всё сказал. Что выплеснул всё, что больше ничего не осталось, и что от напряжения в позе Суги тоже не осталось и следа. Как и в собственных плечах больше нет того тянущего ощущения, заставляющего всё время подтягивать их выше, будто пряча голову от всего окружающего. — Я тоже, — просто отвечает Сугавара и мягко улыбается. Искренне, по настоящему. Даже не поясняя что «тоже». Тоже любит? Тоже боится не сыграть больше с ними на префектурных и национальных? Тоже хочет играть? Тоже боится первогодок, в чьей тени они скоро все утонут? Что «тоже»? — Я тоже… Всё тоже. Суга чувствует безумное облегчение. Он чувствует, как пропадает что-то, что до этого сдавливало лёгкие. И теперь ощущает, как при новом вдохе рёбра расходятся шире, впуская в тело холодный воздух. Чувствует, что, наконец, успокаивается не только мозг, но и сердце. Потому что не он один боится. Не он один так думает. Не он один считает, что мог ошибиться, так легко отступившись. Он не понимал что хочет. Всегда метался между мозгом, который твердил как правильно и сердцем, шепчущим как хочется. Не понимал что из этого лучше и чего он действительно желает. Но теперь он знает. Потому что Дайчи тоже знает. Потому что Дайчи сказал, что знает, и Суга тоже понял. Увидел тонкую грань между всем тем, что думал и чувствовал всё это время. Не прямую, ровно делящую на чёрное и белое. А подвижную, кривую, мешающую краски как придётся, чтобы получился невероятный оттенок счастья. Значит всё «тоже». — Играй ради меня, — говорит Сугавара и улыбается. Он точно чувствует как правильно. Не знает, но ощущает в каком ритме бьётся сердце, будто азбукой морзе выстукивая правильный ответ. И чувствует, что сердце Дайчи отбивает такой же ритм. Дайчи устало улыбается и прикрывает глаза. Сходит с крыльца и подходит к Сугаваре, садится напротив и порывисто обнимает, чувствуя, как чужие руки моментально обвили шею, притягивая ближе. Время будто застыло, растянулось, стало вязким и текучим, податливым и готовым замереть на немного, чтобы продлить миг, который хотелось впечатать в память, а ещё лучше проживать вновь и вновь, чтобы никогда не употреблять «это есть» в прошедшей форме. Дайчи чувствует чужое тепло, холод ветра, сырость травы, тень от здания и шершавость стены. Ощущает всё это и думает, чувствуя отголосок мыслей Суги рядом, лишь о том, что хочет никогда не вставать и сидеть так вечно, потому что тут в «сейчас» они не капитан и запасной связующий старшей Карасуно, а просто двое третьегодок со своим личным кусочком счастья, в котором хочется утонуть, как мухе в янтаре, застыть и не выбираться, утонув в ритме сердца, своём и чужом. Только они не такие. И никогда такими не были. Поэтому они расцепляют объятия ощущая лишь пыль грусти на плечах, чувствуя как сердца стучат в привычном ритме не сходя с ума от невысказанного. Улыбаются друг другу. Как обычно, как два года до этого. Так что хочется улыбнуться еще шире, вот только шире чем во все тридцать два уже некуда. Савамура подаёт обе руки Коуши и помогает тому встать. Ещё раз притягивает для короткого объятия. Просто одно лишнее касание. Ну так они вне площадки, и к самому важному, дорогому, ценному, что заставляет сердце биться о рёбра, прикасаться можно больше трёх раз. Сколько угодно. Волос, лица, рук и спины, раз, другой, третий, бесконечно. Так, что звёзд будет мало сосчитать, сколько раз он ещё сможет коснуться Суги. Сугавара подходит к крыльцу и оставляет там олимпийку. Дайчи делает то же самое. Он скрывается внутри здания всего на несколько секунд и тут же возвращается с мячом в руках. Сходит с крыльца и идёт вместе с Сугаварой на свободное пространство. Отдаёт ему мяч. — Отдай мне ещё один пас, Сугавара. И ещё много-много пасов. Вне площадки. И только мне, — сердце в груди стучит так по-особому, что сразу ясно, Сугавара точно понимает о чём он говорит. Чувствует, что всё ясно, так, что и слов вовсе не надо. Всё читается в дыхании, в движениях, в воздухе и в сердцебиении, которое одно на двоих. Общее и неделимое. Сугавара чувствует под пальцами упругость мяча, чувствует тёплый взгляд Дайчи, холод воздуха и сырость травы. Как по коже бегут то ли мурашки от холода, то ли мурашки трепета. Поднимает глаза на Дайчи и улыбается. Искренне. Не как в последнее время, пряча за улыбкой всё невысказанное, а облегчённо, радостно. Чувствуя, как лодыжек касаются мягкие, холодные, ещё совсем новые, фантомные корни. Которые теперь связывают его не только с Дайчи и Асахи, но со всем единым организмом новой Карасуно. Подкидывает мяч над головой и мягко касается пальцами. Миг будто замирает. Пока мяч, вращаясь, летит ровно над головой. Потом касается пальцев, как миллионы раз до этого. Так много, что звёзд на небе будет мало, чтобы сосчитать его пасы. Отдаёт пас своему капитану. Смотрит на ровную дугу. От себя к нему. Вид мяча будто застывает в воздухе с периодичностью в удар сердца, давая увидеть эту черту, что сейчас их соединяет и будет соединять всегда. Даже если Сугавара больше никогда не выйдет на площадку. Дайчи примет пас и вернёт обратно. Как всегда, сгибая колени, выпрямляя локти и смотря так сосредоточенно и горячо-горячо. Так, что, глянь в его глаза, и можно обжечься. И играть они будут, пока совсем не замёрзнут, пока взгляд Дайчи не останется единственным, что греет Сугавару. И ещё чуть-чуть. А потом ещё немного. Стараясь запомнить до мельчайших подробностей запах ветра и пота, звуки мяча и сверчков, ощущение тени и желания, своё и чужое сердцебиение, когда оно будто слышно в воздухе, в кончиках пальцев, в грудной клетке, в висках и в ногах, будто оно есть в самом мяче, и они и живут только потому, что могут к нему прикоснуться, чтобы получить новый толчок крови по телу. Чтобы окончательно избавиться от ощущения, будто ты тонущая в янтаре муха, и твои движения замедляются, чтобы в конце концов застыть. Наоборот. С каждой секундой они будут всё быстрее. Всё точнее. И всё отчаянее. Будто это простое перебрасывание мяча действительно важно. Будто без него никак. Будто звук удара мяча об пальцы и звук того, как он рассекает воздух, может сказать больше любого из языков. Просто потому, что они оба на нём говорят. На языке волейбола. На языке любви к волейболу. Где сказать «отдай мне пас» значит больше тысячи сказанных «люблю». И где все «будто» совсем лишние. Потому что всё так и есть.