Идиллия

Питер не знает, трахаются они по новой дружбе или по старой памяти, но вот он лежит в постели и смотрит в потолок, а вот Крис засовывает ножи и пистолеты по местам. Спальня удушающе насыщенно пахнет смазкой, потом, аконитом и спермой — Питер, кажется, даже в коме эту ядерную смесь ощущал на корне языка — окно открывать не хочется абсолютно, потому что нет больше альфы, которая устроит трепку. Они с Талией не ладили как раз потому, что были слишком похожи, только она, несомненно, была лучше почти во всём, кроме склонности к мазохизму. — Как там Эллисон? — спрашивает, просто потому что не может, когда всё гладко. — Прекрасно, — Крис кривит губы. Хоть бы раз просто перепихнулись и разбежались без скандала. — Уже готова узнать про папочкин секрет или ещё слишком мала? — знает, за что зацепить. Вроде кусает Арджента, а больно самому, где-то под третьим ребром слева волчьи зубы щёлкают в опасной близости от того самого, что обеспечивает жизнь и вроде как давно разучились реагировать хоть на что-то. — Завали пасть, — у Криса лицо — камень, и в глазах злая усталость. Питер скалит зубы. Ему нравится смотреть, как покрывается пленкой глухой болезненной ярости взгляд. Жизнь без стычек для него, как мексиканская кухня без чили: пресно и невыразительно. А у Криса где-то на дне души груда камней, которыми как раз можно закидать зарвавшегося волка в чужой груди. — Только тронь её, и прошлый костёр тебе щекоткой покажется. — И замком щёлк. Шаги по ковру, хлопок двери. Двигатель заводится с первой попытки. Питер лениво чешет живот. У него в квартире старые совместные фото ("Хочу видеть тебя таким всегда"), сувениры из поездок ("Я на охоту, дорогая, вернусь к вам с дочкой быстро-быстро") и перманентный запах боли, от которого хоть вой. У Криса в доме идеальный порядок, побрякушки Виктории, выбросить которые рука не поднимается, и дочь, верящая, что папа любил маму всегда. Идиллия, в которой бешеному волку нет места.