Нити

      Старая входная дверь тихо скрипнула, и в прихожую вошел уставший парень. Всю дорогу до своей маленькой квартирки на окраине Мельбурна он мечтал наконец-то отдохнуть на мягком, чуть потрепанном диване, который сиротливо дожидался своего хозяина. Небрежно бросив ключи на тумбочку, молодой человек прошаркал в комнату и тяжело рухнул на диван, прогнувшийся под тяжестью тела. Только его глаза начали закрываться от накатившей усталости, как в голове промелькнула мысль о том, что он так и не позвонил другу, который наверное сейчас переживает из-за этого, а может быть даже уже обиделся на него. Тепло усмехнувшись от этих мыслей, Шура побрел на балкон, захватив с собой домашний телефон.        Одним из немногих плюсов этой квартиры был именно балкон, не слишком большой, но зато с прекрасным видом на город, поэтому Шура не жаловался. Здесь он любил сидеть долгими вечерами, часто перетекающими в ночи, с телефонной трубкой в руке, слушая спокойный голос Лёвы, обволакивающий, расслабляющий, такой родной. Он любил забавные истории друга из его армейской жизни, часто посмеиваясь над ними. Он любил жаловаться на свою тяжелую работу, ведь кто как ни друг его поймет и поддержит. Он любил сочинять песни вместе с Лёвой, которые они так хотели бы записать в будущем, когда встретятся снова. Он вообще любил мечтать о будущем, будущем, куда они с Лёвой отправятся рука об руку.       Удобно устроившись на холодном полу, Шура начал набирать давно заученный номер, представляя, как друг будет на него обиженно ворчать за то, что он заставил его волноваться. Из трубки доносились монотонные гудки, никто отвечать ему не собирался.       — Черт возьми, Лёвчик, ты чего? — пробормотал он, набирая номер снова и снова. В ответ он слышал только надоедливые гудки.       Лёва просто не мог забыть о звонке, ведь уже долгое время они созванивались по вечерам, даря друг другу ту каплю тепла, которой так им обоим не хватало. Подождав еще с полчаса, парень вздохнул и поплелся обратно в теплую комнату. Мало ли что могло случиться с Лёвой, все-таки разница во времени большая, возможно его перерыв уже закончился.

Что-то случилось

      В такие моменты Шура всегда жалел о том, что оставил друга там, одного, в чужой стране. Невидимые узы связывали их крепкими нитями, которые причиняли боль от разлуки, натягиваясь до предела, врезаясь в кожу, оставляя кровавые борозды на сердцах. Иногда боль от разлуки становилась настолько невыносимой, что Шуре казалось, будто Лёва сейчас не в Иерусалиме, а в другом измерении, так далеко они были друг от друга.        Не отвечал Лёва и на следующий день, и через неделю. Шура не на шутку начал волноваться за друга. Всегда спокойный и приветливый парень превратился в нервную нелюдимую бомбу, которая в любой момент могла взорваться, не выдержав всех переживаний. Он буквально жил у телефона, не теряя надежду на то, что сейчас позвонит Лёва и, слегка виноватым, но веселым голосом скажет: «Ты прости меня, Шур, у нас тут это, телефонные провода оборвало, только сейчас все починили.» И даже сквозь расстояние в четырнадцать тысяч километров Шура видел, как парень неуверенно чешет затылок, виновато смотря в пол. И он все простит: все часы ожидания, все потраченные нервы- все, лишь бы с другом все было хорошо.

С ним точно что-то случилось

       Он все еще помнит тот роковой разговор. Разговор, который разделил их, раскинул по разным частям света, натянул нити.       -Лёвчик, ну не ломайся ты, поехали со мной. Что тебе этот Израиль сдался? Тут же совершенно нет никаких перспектив!       -Шур, я…       — А там свобода! Понимаешь, сво-бо-да, -перебил парень. Он яро размахивал руками, пытаясь донести до друга, казалось бы, прописные истины, -Мельбурн- город музыки. Там столько звукозаписывающих компаний, новых музыкальных инструментов. Помнишь, Лёв, гитару я себе давно хотел. Ну, фирмы японской, ямаха. Ни здесь, ни в Беларуси таких не достать, а там-на каждом углу!       -Шура! Выслушай меня, -воскликнул Лёва. Чуть успокоившись, он продолжил, — я в Израиле не просто так остаюсь, я в армию пойду.       -Зачем, -потерянно прошептал тот, — ты же себя погубишь. И ради чего? Израиль даже не твоя родина.       -Ты ничего не понимаешь! Я чувствую, что это мой долг, и я сделаю все, что в моих силах…        Этот разговор снился Шуре в ночных кошмарах.        Он ушел в бессрочный отпуск на работе, перестал выходить из дома, в надежде не пропустить столь долгожданный звонок. Иногда к нему в гости заходила подруга, с которой он познакомился уже в Мельбурне, в надежде найти панацею от своего наваждения. Хоть девушка была хорошим другом, она никогда не могла заменить Лёву. Ася приносила продукты, готовила еду, следя за тем, чтобы Шура нормально питался. Она пыталась отвлечь парня от тяжелых мыслей о Лёве, но все бестолку. Развеять эту тоску теперь сможет только сам Лёва.        Одним вечером, сидя на кухне и допивая чай, врученный Асей с таким взглядом, что он просто не мог отказаться, Шура услышал трель телефона. Ринувшись сломя голову к нему, он чуть не снес пошатывающийся стол на кухне и, чудом не упав, схватил телефонную трубку.       -Ало, -радостным голосом ответил Шура.       -Сашенька, Сашенька, родненький мой, -дрожащим голосом начала женщина. Ее голос показался парню надломленным, совсем не похожим на обычно ласковый и заботливый.

Нет, нет, нет, нет.

      -Наталья Федоровна, что случилось? С мамой что-то, или…- Шура замолчал, интуитивно догадываясь, что сейчас может сказать мама Лёвы. В душе еще тлел огонек надежды на то, что с Лёвой все в порядке, а Наталья Федоровна звонит ему из-за того, что в их родном городе что-то случилось, или дом сгорел, или началась война, только бы с Лёвой сейчас все было хорошо.       -Лёвы, Лёвочки, сыночка моего, его, его больше нет, -было слышно как женщина рыдает.        Нити рассекли кожу, раздавили все органы, разорвали душу.       Лицо Шуры побледнело, губы задрожали. Он медленно осел на пол, выронив телефонную трубку из рук, и по его щекам потекли слезы. В комнату вошла Ася и, тихо подойдя к другу, положила руку на его плечо. Парень вздрогнул и начал что-то бормотать, как мантру. Ася села рядом, чтобы услышать, что он говорит.       -Его больше нет, он умер.Все напрасно, его больше нет…больше нет, — по лбу Шуры скатывались капли холодного пота и, смешиваясь со слезами, капали на пол.       -Кого, его? -осторожно спросила девушка.       -Лёва, он… он умер, -Шура, будто проснувшись, взглянул на девушку. В его глазах Ася увидела такую всепоглощающую тоску, что ей показалось, что это черные дыры, которые засасывают самое дорогое и все самое хорошее, что было у Шуры, оставляя только одиночество и отчаяние.        В следующее мгновение взгляд парня снова стал пустым и он, как раненый волк, завыл что есть мочи. Как волк, изгнанный из стаи. Как волчица, у которой убили детей на ее глазах. Он рыдал до хрипа, до физической боли. Но эта боль никогда не сравнится с его душевной агонией. С яростным пламенем, пожирающим его нутро. Ася, крепко прижимая Шуру к своей груди, судорожно гладила его по волосам и повторяла, что все будет хорошо. Только Шура уже не верил, ведь как может быть хорошо без Лёвы?

Он умер. его больше нет. Он умер, его больше нет. Он умер.