His solace

Руки Уилла нестерпимо жгло. Побочный эффект от исцеления, ничего необычного среди детей Аполлона. Вот только обычно дети Аполлона не проводят две смены подряд по 13 часов, не отходя от пациентов дальше, чем на пару метров, забывая поесть и выйти на улицу. Обычно дети Аполлона не сидели на полу, прислонившись спиной к кровати, обнимая собственные колени, утыкая в них лицо. Что ж, Уилл всегда знал, что он семейное разочарование. Конечно никто ему этого не говорил. Но ему не нужны слова. Уилл видит как он бесполезен. Битва на мечах? Нет, простите, я лучшие подожду пока вы все чуть не угробите себя, а потом залатаю ваши раны. Стрельба из лука? Умоляю, не несите чушь. Музыка? Не смешите. И так ещё примерно 20+ занятий. Все в чем могут быть хороши дети Аполлона, должны быть хороши, ничего из этого у него не выходит, как он не пытался. «Отпрыск Аполлона и не может попасть в цель с 50 метров? А ты вообще уверен, что его сын?» Остин и Кайла говорили, что он лучший целитель во всем лагере за последние несколько десятков лет. Но ведь в этом все и дело. Он никогда не будет хорош в чем-то другом. Чем-то полезном. Каждый из их домика мог наложить швы или остановить кровотечение. Проблема Уилла была в том, что это все, что он умел. Вот только даже это он не мог делать достаточно хорошо. Он никогда не будет достаточно хорош. Он берет дополнительные смены, ходит на все курсы которые только есть, сам ведёт лекции, но он все равно недостоин даже капли внимания от собственного отца. Адовы псы, да он его даже не видел! Может если бы он был лучше, настоящим сыном Аполлона, все было бы иначе. Даже этому сумасшедшему Октавиану он уделил больше внимания, чем за всю его жизнь. Видимо он был таким ненужным, серым и бесполезным, что его отец даже не помнит о нём. Или хуже: он им разочарован. Он сидит в пустом лазарете и чувствует как пульсируют его красные руки. Он сжимает их в кулаки и слезы выступают на глазах, только он не уверен, что они от боли. Уилл знает, что его слезы должны быть горячими, почти обжигающими, но он этого не чувствует. Все что он ощущает это собственный стыд и немощность, окутывающие, мерцающие вокруг него как аура, так, что каждый прохожий наверняка думает про него «это же тот, бракованный». Потому что он и есть бракованный. Неспособный. Ограниченный. Невыделяющийся. Бесполезный. Жалкий. Каждое слово отдается в его сердце ударом и с каждым словом поток слез увеличивается. Он обнимает свои колени и плачет от собственной ненужности. За окном уже давно ночь, Уилл это заметил, хоть и не следил за временем. В такое время опасно выходить на улицу, если тебя поймают патрульные гарпии даже Хирон не уговорит их тебя не есть. Видимо придется ночевать в лазарете, подумал он. Для него это не впервой. Он ненавидит свои срывы и молится отцу, чтобы никто о них не узнал, ведь тогда все только убедятся в том, какой он слабый. Они начнут заботиться о нём, а Уилл это ненавидел, потому что ему не нужна забота, ведь он её не заслуживал. Герои? Другое дело. Они спасают людей каждый день. Он? Едва ли спасает себя. Он впивается ногтями в кожу ладоней и кладет их под свое лицо. Он чувствует на них влагу, но не понимает почему она отдает металом. Уилл просто хочет чтобы его никто не видел. Никогда.  — Уилл? Ты здесь? Боги, только не это, ну почему он? — все что успело пронестись в голове у Соласа, когда он услышал голос Нико. Самый важный для него человек сейчас увидит его нервный срыв. Ладно. Он может это сделать. В конце концов он всегда знал, что как только Ди Анджело осознает насколько он никчёмный и жалкий он просто уйдет. Прекратит их дружбу. Он заслуживает общаться с такими же как он. Героями. А Уилл просто прибился к этой кучке безупречных, будучи обычным. Он решает что нет смысла откладывать то, что в любом случае будет болеть будто у него вырвали кусок сердца и заставили жить дальше. — Я здесь, — он говорит негромко, надеясь, что Нико не поймет почему его голос такой хриплый и уставший. Будто его заставили проглотить битое стекло. Он слышит быстрые шаги и вот его ангел стоит в двух метрах от него. — Уилл, что произошло? Ты плачешь? — он слышит маленький отголосок паники в его голосе. — Тебя кто-то обидел? Скажи мне кто,— а теперь он слышит угрозу, слова звучат как угрожающее рычание у пантеры перед нападением. — Никто, Нико, все хорошо, правда, можешь идти, — Уилл пытается взять голос под контроль, как будто он не провел последние несколько минут плача, как новичок, которому хулиганы пошли проводить «обряд посвящения» в туалете. — У нас с тобой разные понятия хорошего. Я спрошу ещё раз: кто тебя обидел? Я не буду ему или ей угрожать, обещаю. Если переводить с его языка, это значит, что он их просто убьет. — Меня никто не обижал, я, блять, не ребенок. Нико почти отшатнулся. Солас ругался также часто, как и вставал после завтрака, то есть никогда. Что-то было серьезно не так. Уилл вспомнил, как неуютно Нико себя чувствует в любых эмоциональных ситуациях. Как-то он отправился в путешествие по теням после того как увидел, что Пайпер рыдала над смертью мамы Бэмби. — Ты не должен тут сидеть со мной, правда, все в порядке. Он пытался вложить в голос столько спокойствия сколько возможно. — Я не искал тебя весь день потому был кому-то что-то должен, я это сделал потому что хотел тебя найти и я не собираюсь уходить. Уилл, что происходит? — он совершенно не пытался скрыть беспокойство и страх в своем голосе. — Ничего не происходит, я в — — Клянусь рекой Стикс, Солас, если ты ещё раз скажешь это дерьмо про «у меня все в порядке» я перенесу нас по теням на улицу. — Да хрена с два, ты же упадешь в обморок! Нико слушал и не мог понять, как он мог беспокоиться о нём, когда у него самого все было далеко не хорошо. Хотя, это же его Уилл, он никогда не поставит кого-то выше себя. Поэтому Нико делал это за него. — Рассказывай что произошло. И не вздумай начинать опять, я не нарушу клятву. Именно в этот момент он присмотрелся к нему и понял, что его напрягало. Как ребенок Аида он мог видеть в темноте намного лучше других и он заметил, что руки Уилла блестели на лунном свете ещё на пороге. Но только сейчас он понял, что блестят они не от слёз. — У тебя кровь на руках. Он не понимал что происходит, он не понимал абсолютно ничего, но после его слов Уилл спрятал свои ладони и уткнулся носом в колени. А ещё сильнее он не понимал почему стоит так далеко. Поэтому он садится рядом, так, что его колени упираются в бедро Уилла. Он знает, что его другу намного легче, когда он может почувствовать человека рядом с собой, и Нико безоговорочно сделает все, чтобы ему стало лучше. Они оба молчат. Нико дышит через раз. Он просто хочет знать, что черт побери здесь происходит и почему его солнцу плохо. И он слышит его шепот. Такой тихий, что если бы сегодня ночью цикады на улице не замолчали он бы не расслышал. Тихий шепот. — Как же я себя ненавижу. Бум. Сердце пропускает удар. Он не может дышать. Один удар. Бум. Второй удар. Нико не может понять, что он услышал. — Что? — все, что он смог выдавить из своей спёртой грудной клетки. — Я так себя ненавижу. Я ненавижу свою бесполезность, свою ненужность, ненавижу, что я ни на что не способен, кроме лечения пострадавших, но даже это просто посредственно. Ненавижу свою серость, ненавижу то, как я выгляжу, — его голос не выходит за рамки шёпота, но Нико кажется, что его оглушили. — Но больше всего я ненавижу свои чёртовы руки. — он поднимает голову, смотрит на свои ладони и ди Анджело видит там кровь и полукруглые следы от ногтей. — Они буквально ни на что не способны. Ни стрелять, ни управляться с мечом, ни играть на гитаре, ничего. Только и могу что помогать раненым, но что толку, если для этого есть целый домик Аполлона? Я не могу использовать ни один дар моего отца. Может поэтому он не хочет меня ни видеть, ни слышать. Уилл чувствует, как по мере того, как он говорит ещё больше слез начинает течь по его лицу и он вдавливает свои пальцы в ладони, надеясь, что боль позволит их сдержать. А Нико просто смотрит в ужасе на руки Уилла, всегда теплые и покрытые веснушками даже на ладонях. Руки, которые обнимали его даже когда он не хотел, которые столько раз перевязывали ему раны от когтей оборотня, и делали это так безболезненно, как только можно. Он смотрит на его красные, покрытые слезами и кровью ладони и не понимает, как он все ещё может продолжать сжимать кулаки, если это приносит такую боль. Только через мгновение до него доходит, что в этом весь смысл. Бум. Бум. Бум. Он не слышит ничего, кроме тихих всхлипов Соласа. Нико должен это прекратить. Никто не может причинять боль Уиллу, даже он сам. Он просто берет его руки в свои. Он почти отдергивает их, чувствуя насколько они горячие, будто парень держал их под краном на самом кипятке. Он знал, что от исцеления руки детей Аполлона могли жечь или болеть, но он никогда не видел чтобы это было настолько плохо. Уилл смотрит на него в изумлении, кожа под глазами опухшая, и глаза все ещё слезятся, но кажется от шока он перестал плакать. Нико не любил когда его трогают. Он терпел, когда Уилл его обнимал или держал за руку. Но он никогда не делал этого по своей инициативе. А Нико просто хочет чтобы его другу стало лучше. Он знает, что у него всегда холодные губы. Поэтому он начинает целовать его руки. Первое касание прошибает Уилла так, будто Джейсон запустил в него молнией. Он чувствует, как Нико целует костяшки его левой руки, и переходит на правую. Он чувствует насколько холодны его губы. Как кубики льда. Нико чувствует солёную воду под своими губами. Он чувствует металлический привкус крови, когда переходит на тыльную сторону ладони, но он не останавливается. Он чувствует, насколько горячие у него руки. Как нагретый на солнце камень. Он целует кончики его пальцев. — Никогда не говори, что ты бесполезен. Потому что без тебя большая часть этого лагеря умерла бы на поле боя. Никогда не говори что ты ненужный, потому что если бы тебя не стало весь лазарет и домик Аполлона не знали бы что делать. Никогда не говори что ты серый, потому что ты чертово солнце, Солас, и мне иногда сложно на тебя смотреть, настолько ты яркий. Не смей думать, что ты недостоин внимания своего отца потому что он не знает, что теряет и единственная компания, которая ему нужна это его отражение в зеркале. Но самое главное, — он задержался поцелуем на его запястье — никогда не говори, что твои руки ни на что неспособны. Потому что, если бы не они, я бы не сидел сейчас здесь, а был бы где-нибудь в горах, или Тибете или в дворце у моего отца, продолжая ненавидеть себя и думать, что мне нигде нет места. Ты протянул мне руку помощи. Ты без усилий заставил меня поменять мое мнение и остаться в лагере. Твои руки, самые лучшие из всех что видел, и я имею это ввиду. Они спасают, лечат, утешают, они никогда не бывают грубыми и никогда не причиняют боль. Они отражение тебя и я, блять, влюблен в них. Он поднимает глаза на Уилла на последних словах. Он не может понять спугнул он его, испытывает ли он отвращение или что-то другое. Но когда Уилл поднимает его подбородок и нежно целует, он думает что, возможно, ему не нужны слова. Их лица соленые от слёз. Губы Нико все ещё холодные, а у Уилла горячие, так, что он почти ожидает, что они могут начать шипеть при столкновении. Когда они отрываются друг от друга все, что Уилл может сказать это: — Почему ты не ушел? Он не ожидает услышать искреннее «потому что я хотел остаться». *** Утром, когда Остин и Кайла придут открывать лазарет они обнаружат Нико и Уилла на одной кровати, спящих лицом друг к другу. Ди Анджело держит руки Соласа в своих. — Как думаешь, мы должны угрожать Нико как только он проснётся, или пускай пока будет думать, что мы нашего братишку легко отдадим? — задумчиво обращается Кайла к брату. — Ну, не будь такой жестокой. Давай подождем хотя бы до завтрака. Они задергивают шторы вокруг больничной койки, чтобы их никто не потревожил заранее. *** Нико всегда сначала целует руки Уилла, и только потом губы. Никто не знает почему.