Слишком много общего

Когда цветы, любезно поставленные в вазу Изабель, завяли, Алек понял, что у него, помимо чувства утраты, появилось еще одно — сожаление. Чувства к Магнусу завяли, подобно тем самым цветам, ведь за приливом всегда следует отлив. Они ушли, на их место пришло понимание: для Алека нет места ни здесь, в Институте, ни в Идрисе. Правильно сказал тогда его отец — он поддался чарам, позволил чувствам к нежити встать на пути у карьеры. Недостойный. У них много общего — любовь к поношенным свитерам, темное прошлое и голубые глаза. Такие, на которые купится любая девушка, стоит добавить к этому милую улыбку Алека или ангельские кудряшки Айзека. Только вот первый не улыбается уже давно, а во втором нет ничего ангельского. У обоих в прошлом мужчина значительно старше — на пару сотен лет или на пару десятков. Магнуса и Питера сравнивать бессмысленно, отношения с ними входят в список тем, о которых не говорят. Алек не говорит о рунах по всему телу, не говорит об оружии, спрятанном среди вещей — не от Айзека, а от себя самого. Айзек молчит о ночных кошмарах, заставляющих его просыпаться посреди ночи с криком, молчит о заживших шрамах, покрывающих спину и плечи. Проблемы с отцами тоже одни на двоих, как и проблемы с семьей-стаей. Трудности возможного недопонимания, спровоцированные чем-то, что от тебя не зависит — бесконечной любовью — будь то маг или Эллисон-Питер. С последним у Айзека были донельзя странные отношения. Наверное, что-то вроде отеческой фигуры, возведенной в абсолют? Его доминантность будила внутри что-то странное и сокрытое. Спрятанное от самого себя не куда-нибудь, а в тот самый старый холодильник, в котором неуютно и зябко. Который заставляет просыпаться в ужасе даже через несколько лет после смерти мучителя. Алек никогда не пытается спросить, в чем дело — у самого в шкафу слишком много скелетов. Айзек никогда не пытается рассказать о том, что его беспокоит. Ему страшно открыться, почувствовать себя голым по-настоящему, не так, как когда они делят постель. Когда Алек покрывает поцелуями шею, ключицы, подтянутый пресс, касается трогательных губ и перебирает кудри, а Айзеку остается только подставляться. Он льнет к чужому телу неосознанно, трепетно. Отвечает на поцелуи — ленивые, расслабленные или страстные, заставляющие кровь закипать в жилах. Алек всегда нежен, потому что с Айзеком нельзя по-другому, — в каждом движении, жесте, звуке голоса сквозит недоверие, словно он ждет какого-то подвоха. Алек узнает, что его мысли не напрасны одним из вечеров, когда отправляется на охоту и берет с собой оборотня. После полнолуния тот чувствует себя уставшим: какая-то брешь внутри открылась и наружу хлынули воспоминания и страхи, и оставаться один Айзек не мог. Они сидели на крыше, Алек чертил руны на стрелах, Айзек молча наблюдал за ним с азартом в глазах. Охотник вырядился в кожу, что невероятно шло ему, но казалось Айзеку совершенно не практичным. Парень понимал, что наступил дважды на одни и те же грабли — привязался к охотнику. Иногда казалось, что черные волосы длиннее и принадлежат другому человеку. (А еще неестественно голубые глаза заставляли щеки заливаться румянцем, а колени подгибаться). Алек был сочетанием всего, что Айзек когда-либо любил, и порой ему казалось, что все их знакомство — сон. Говорят, что для того, чтобы проверить, спишь ли ты нужно ущипнуть себя. Айзек заменяет это действие рассказом о своей семье — об отце, брате и матери, которая слабо сохранилась в памяти. После того, как правда была озвучена, Алеку еще сильнее хочется быть нежным, мягким. Восполнить все то, чего незаслуженно не хватило Айзеку. Сначала он пытается показать участие, но оно отвергается. И Лайтвуд понимает почему — сам бы поступил так же. Поэтому Алек старается доставить удовольствие самым примитивным способом и, к его удивлению, к таким проявлениям относятся гораздо блакосклоннее. Принимают неуверенные поцелуи, нетерпеливые ласки. Принимают его самого, целиком. От похоти, до принадлежности к Небесам. И если внешне это Айзек наполнен невинностью, благочестием и словно чистотой, то в действительности это полная чушь. На самом деле он — порождение дьявола. Не может человек (оборотень) выглядеть столь целомудренно, стоя на коленях перед Алеком или лежа под его телом и издавая громкие, бесстыдные стоны. Не может, смотря с вожделением из-под крупных женственных век слегка затуманенным взглядом, под которым только и остается, что распаляться все сильнее. Не может, выгибаясь и толкаясь навстречу, открываясь каждый раз как в последний. Ночью, когда парень сам задергивает шторы, ему легче поддаться чужой силе — словно в темноте не будет видна его несуществующая слабость. Айзек позволяет себе отвечать на ласки, нежиться, словно коту, проявлять слабину, уступать главенство. Он разрешает себе быть настоящим: уставшим от жизни, тихим и, кажется, снова влюбленным. При свете дня Айзек сильный, крепкий. Шутит, смеется, прерывает самокопания Алека, пресекая их на корню тем, что произносит свои мысли вслух. Он может себе это позволить, потому что чужие свитера пахнут дешевым шампунем с ментолом, запекшейся кровью и, самую малость, сандалом; потому что понимает, он нужен, без него не справятся; потому что старый холодильник, угрозы, избиения и унижения позади, Айзек их преодолел. Отношения идут в гору, нет больше криков, страха в глазах. Прошлое осталось где-то далеко, за бортом, там, где оно не сможет уцепиться своими длинными холодными пальцами за Айзека. Алек не позволит этому случится. Алек выстрадался, «выстрадался» — так стоит написать на его могиле, возможно, по слогам, чтобы он наконец понял, что с него хватит примерно на ближайший день, месяц, год, на ближайшую жизнь, что не стоит на себя брать слишком много. Надо признаться, признать и отпустить. Он рассказывает спустя пару месяцев на той же крыше. Айзек сидит, свесив ноги над неоживленной улицей, и ест тако, запивая вишневой колой. Сам Алек крутит в руке кинжал, на который наколото яблоко, зеленое, кислое. От такого сводит зубы, и охотник морщится в наслаждении. Молчание длится долго, пока они дожевывают еду, бездумно любуясь машинами. Выплюнув косточку куда-то в сторону, Алек обнимает руками длинные ноги и склоняет голову, облокачивая ее о свое плечо. Он начинает тихо, но Айзек все равно слышит своим обостренным слухом. Затем голос становится чуть более уверенным, и парень рассказывает о влюбленности в Джейса, неприязни к Клэри, отношениях с Магнусом, непринятии окружающих. Воспоминания возвращаются, чтобы вспыхнуть и угаснуть навсегда. Алек снова слышит шутки парабатая и уверяет себя, что это он разрушил священную связь, потому что знает, что за пеленой насмешливости и сарказма скрывалось волнение, чувство вины, ведь Джейс не мог ответить взаимностью, несмотря на то, что всегда был готов отдать жизнь. Своим сердцем он распоряжался не столь беззаботно, хоть и преподнес его Клэри почти сразу. С Магнусом они расстались из-за Алека, который все никак не мог разобраться в себе под давлением родни и привычных ценностей. Конечно, Магнус говорил, что готов ждать столько, сколько нужно, но сам охотник решился на отчаянный шаг — рассказал все родителям. Впервые тогда он столкнулся с неприкрытым осуждением — да еще и от кого! От тех, кто всю жизнь восхвалял его успехи, тех, чьим самым «правильным» ребенком он когда-то был. Ему было больно. Он чувствовал себя униженным, не способным посмотреть в глаза Магнусу или семье. Маг прислал букет с вычурной открыткой, когда Алек перестал появляться в лофте. Цветы пролежали весь день на столе, после того, как Алек сжег открытку с красивым ровным почерком, в которой интересовались «самочувствием Александра». С Бейном Александр не мог быть Алеком, не потому, что маг не разрешал, а потому, что охотник чувствовал себя недостаточно вычурным, помпезным, наконец, важным. С Айзеком он был Алеком без прошлого, красивым и уверенным в себе. Очаровательным и улыбающимся саркастичным высказываниям оборотня. Уверенность в себе, которую Айзек дарит Алеку, вкладывая ее в него с каждым днем все прочнее, побуждает охотника на одну из их годовщин предложить бросить все и сбежать. И, что очень странно, Айзек соглашается. Он устал от Парижа, от университета, где учится, и от работы баристой в маленькой кофейне. От смс Арджента, который чувствует себя виноватым за то, что оставил его одного в сложный момент по одному зову Скотта. Если бы его, Айзека, позвал альфа, он бы тоже не раздумывая сорвался с места, даже учитывая аэрофобию, из-за которой во время прошлого перелета парню и Крису пришлось запереться в кабинке туалета. Когда они сели на самолет в Париж, Айзек не мог подумать, что это обернется подобным образом — он никогда раньше не летал. Стены сдавливали, казалось, что вот-вот головы коснется потолок, а колени подогнутся под напором приближающегося пола. Тогда глаза вспыхнули янтарем, сердце забилось быстро-быстро и Крису пришлось втиснуться вместе с Айзеком в маленькое помещение, а затем, приложив достаточно много усилий, заставить оборотня умыться и успокоиться. Второй раз на эту пытку Айзек бы не согласился, тем более, что Алек не хотел его принуждать, не хотел попасть в немаленький список людей, кто делал подобное с ним. Он упоминал об этом вскользь, как и о своей клаустрофобии, но Алек не хотел даже предложить подвергнуться стрессу (это то же самое, как если бы ему самому предложили прогуляться под зонтом! — вроде все на словах, но все равно неприятно). Вещей оказалось меньше, чем парням казалось, однако это позволило с удобством расположиться на заднем сидении машины. Ее, в основном, вел Айзек, потому что у охотников не водилось машин, а у Алека прав. Гладкие дороги, живописная природа и хорошая музыка, подобранная Айзеком. Ключи от особняка Арджента в бардачке, на который закинуты длинные ноги в массивных черных ботинках, пока оборотень наслаждается прелестями регенерации. Сигарета между красивых пальцев, затем у чуть приоткрытых губ, после — в мусорке рядом с заправкой. Странно замечать, что запах сигарет (и вкус) нравится Алеку куда больше, чем в тот раз, когда Ходж поймал за курением Джейса. Чуть горьковатый привкус приятно перекатывать по языку, наклонившись над Айзеком, тяжело дыша и глубоко целуя покрасневшие губы. Более того — Алеку нравится обводить языком только что выросшие клыки, смешивая чужой вкус с медным привкусом собственной крови. Ему нравится ласкать так, чтобы сделать мучительно приятно. И получается с каждым разом все лучше и лучше, Лайтвуд заставляет возбужденного оборотня сверкать золотистыми глазами, дрожать и утробно рычать. Каждый раз Алек делает одно и то же — ведет холодными пальцами по горячей коже шеи, затем ключиц, а после, перешагнув через собранную на уровне груди футболку, касается ребер, словно пересчитывая их. Он знает, что это немного щекочет Айзеку кожу, поэтому старается делать это как можно более непринужденно. Локти неприятно ударяются о передние сидения, которые никто не потрудился сдвинуть вперед. Место под коленями натерло от того, что ноги находятся на земле. Машина стоит у обочины какой-то безлюдной трассы, Алек нервничает из-за того, что кто-то может их увидеть, на что Айзек лишь смеется, притягивая его за ворот извечно черной футболки. И это так хорошо, почти идеально — маленькие города, до которых время от времени добираются мелкие демоны, охотясь за скотом; молчаливые разговоры о наболевшем, заставляющие цепляться друг за друга, сильнее держать, в надежде, что так будет всегда. Еще лучше, когда они расчехляют палатку, ставят ее в редком лесу и, наконец, могут вытянуть болезненно уставшие ноги в полную длину (Алек невольно думает, что Клэри не пришлось бы сгибаться в три погибели, ночуя в машине, ей бы хватило заднего сидения). В лесу Алек подстреливает дичь, а затем они поджаривают ее на костре и едят с аппетитом. У них давно не было нормального мяса — то, что подают в придорожных забегаловках, отвратительно на вкус. Такие моменты кажутся почти волшебными на пути к побережью и размеренной жизни. Они давно не мониторят мировые новости, не отвечают на сообщения, не следят за циклом луны. Последнее неприятно отзывается в сломанной руке Алека, когда Айзек сжимает ее слишком сильно. Никто из них двоих не заподозрил неладного, когда Айзек начал обращаться — такое случалось и раньше, но оборотень всегда мог контролировать себя. Когда Алек застонал от боли в руке, Айзек протянул руку, чтобы забрать боль, на ней красовались длинные коричневые когти. Вздрогнув, оборотень отпрянул, неуклюже высовываясь из палатки. Он поднял глаза к звездному небу, замечая белесый шар луны. Внутренности скручивает так, будто кто-то (Питер) засунул руку в грудную клетку и стянул органы в комок. И это не приятный комок возбуждения, который Айзек чувствует во всем теле, пока Алек склоняется над ним, как и он сам, наполненный желанием до краев. Ему не хочется почувствовать чужой напор, чужие эмоции, когда дыхание перехватывает и он не может определить их по запаху. Сейчас Айзек чувствует чужую боль всем телом, кожей ощущает, как стило слабо обжигает плоть, растекаясь по ней золотом (точно как его глаза сейчас), в форме причудливой исцеляющей руны. На языке сухо от вкуса собственной крови, челюсть болезненно выступает клыками. Они больше чем обычно, или так только кажется? Тело простреливает боль, и оборотень уверен, что ему больнее, чем не так давно было Алеку. В глотке зреет болезненное рычание, хочется задрать голову и завыть, но не понятно, кто еще может быть в этом лесу, поэтому Айзек лишь болезненно шипит, пытаясь встать на ноги. Этого ему сделать не удается, потому что ноги отказываются слушаться и все, что ему остается — лечь обнаженным телом на холодную мокрую траву. В голове появляется лицо Дерека, он словно феникс восстает из пепла тех воспоминаний, которые Айзек так долго сжигал. Старый холодильник служил пеплу гробом. Альфа — уже чужой, ведь омеги сами по себе — когда-то сказал, что каждому оборотню нужен якорь. Это, кажется, было первое полнолуние. Они все были под контролем Дерека, но Айзек единственный мог контролировать себя и сам. Якорь нужен для того, чтобы зацепиться, чтобы отсрочить падение с обрыва в пучину. У него не получалось лишь однажды — в полнолуние сразу после смерти Эллисон. Тогда все было слишком плохо, чтобы сдерживаться, сейчас же — слишком хорошо. Айзеку нестерпимо больно, когда кости начинают меняться, когда лицо вытягивается в морду и когда по всему телу прорезается шерсть. Он слышит дыхание за спиной, но не обращает внимания, прислушиваясь к себе и окружающему миру. Вокруг все буквально сияет жизнью, Лейхи прижимает уши к голове, осваиваясь в новом, но все еще своем теле, смотрит на Алека и снова чувствует себя самим собой. Это чувство пробирает до костей не только оборотня, но и нефилима. Они безмолвно встречаются глазами и теперь ведет уже явно Айзек. Алек не выражает недовольства, он, черт, определенно согласен идти на уступки, не с Айзеком — с самим собой. У них слишком много общего — гардероб, чувства, дом Арджента на побережье. Желание бросить все, отгородиться от мира по-настоящему, не просто возвести стены в голове. Лейхи кладет мохнатую голову Алеку на колени, тот запускает пальцы в густую шерсть без опаски, словно не выпускал серебряные стрелы в подобных тому, кто сейчас смотрит золотыми глазами в его по-особенному осмысленно. У них слишком много общего — проблемы с коммуникацией, почти ноль на банковском счете, старые раны, что они зализывают в объятьях друг друга. Инициалы, наконец. — Айзек, — зовет низкий, сонный голос. Волк вскидывается, вдыхая воздух небольшими ноздрями. Выдыхает он уже человеческими, в глазах ни намека на золото. У Айзека Лейхи и Алека Лайтвуда слишком много общего.