По наклонной

— Наглец! — слово щелкнуло, подобно кнуту, но ни один мускул не дрогнул на юном лице. — Не прошло и недели, а ты вновь без гроша? Клод Фролло был умным человеком и не мог не понимать, что безнадежно упустил возраст, когда младшего братца следовало взять за шкирку и пристроить к делу. Теперь же юный оболтус шатался по городу, просаживая деньги и жизнь, а любые увещевания пропускал мимо ушей. И что, казалось бы, может быть проще, чем приструнить зарвавшегося мальчишку? Но Клод не представлял, как сделать это, не поддавшись застывшему в мозгу инстинкту оберегать белокурое горе от любой беды. Последний раз архидьякон почти переборол неуместную сентиментальность и лишь стечение обстоятельств вынудило его подкинуть Жеану пару монет. Это можно было даже считать выгодной сделкой с совестью, если бы белокурое исчадие ада не явилось так скоро. Право слово, как ему удается разбазаривать чужое серебро с такой быстротой?! — Мой милый брат, не судите меня строго, — такому скорбному взору мог позавидовать любой святой. — Я бы еще долго мог жить на милостиво данные вами монеты, ведь Господь учит нас сдержанности и ограничениям. Но так уж вышло, что на пути мне встретилась нищая старуха с грудным младенцем на руках. Им нечего было есть, и я просто не мог… — Болтун! — в другой день Клод, возможно, позволил бы себе закрыть глаза на выдумки школяра, но события последних дней и без того переполнили чашу терпения. — Болтун и лжец! Убирайся сейчас же, пока я не внял мольбам бесчисленных подателей жалоб и не послал за плетьми. — Помилуй, братец, неужто ты оставишь меня без куска хлеба? — Жеан состроил несчастнейшую из физиономий, однако сделал полшага назад, видимо, осознав, что в этот раз Клод не шутит и зол по-настоящему. — Если тебе нужен хлеб — иди и заработай на него, прохвост! — рявкнул мужчина, и, подавляя желание влепить брату затрещину, отвернулся к потухшему камину. Это было ошибкой. Спустя пару секунд внимание его привлекло едва уловимое звяканье. Резко обернувшись, он встретился со слегка напуганным взглядом брата, замершего, отчего-то, уже у стола. Мозаика сложилась в единую картину почти мгновенно. Клод до последнего хотел верить, что пропавшие после последнего визита Жеана побрякушки просто затерялись в завалах на столах, однако, кажется, худшие подозрения сбылись. — Жеан, — голос, и до этого суровый, стал ледяным. — Покажи руки. Юноша, побледневший как полотно от перемены в тоне, сделал полшага к двери, но Клод опередил его, преградив путь. — Раз ты отказываешься помочь мне в моем горе, мне не остается ничего, кроме как удалиться навстречу голодной смерти, — умению мальчишки разводить драму стоило позавидовать, но сейчас архидьякон не был настроен шутить. — Руки, Жеан, — еще строже велел он. — Я могу простить тебе много, но воровства не допущу. — Помилуй, какое воровство, да как ты мог… Слушать дальше Клод не стал. Терпение лопнуло и, с неожиданной скоростью подскочив к брату, мужчина схватил его за запястья. Так и есть, в одной из ладоней мальчишка сжимал массивное золотое кольцо, пожертвованное церкви и оставленное священником на столе до подходящего случая. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, осознавая, в каком очутились положении. Затем, вырвав у Жеана кольцо, мужчина выпустил его руку, тут же, впрочем, перехватывая за ухо. Юноша брыкался, шипел и бранился, однако вырваться из цепких пальцев брата ему не удавалось. Тот же, не обращая внимания на возмущения младшего, провел его через несколько узких коридоров и втолкнул в почти пустую темную келью с массивной дверью. — Молись, Жеан, — слова гулко отразились от стен, заставив школяра вздрогнуть и прижаться к стене. — Ты переполнил чашу моего терпения.

* * *

Темнота угнетала. Пожалуй, раньше Жеану ни разу не приходилось так долго находиться в столь непроглядной мгле. Объективно могло пройти не больше четверти часа, но юноша уже весь извелся. Он медленно ходил вдоль стен, ощупывая их и старался не думать о том, что его ждет. Конечно, он знал о тех сплетнях, что ходят про его брата, но, несмотря на систематические нагоняи, никогда его не боялся. Просто не верил, что Клод всерьез может причинить ему вред. И, казалось бы, ничего не произошло. Ну оттаскал за уши, ну запер — такое бывало, хоть и редко, как крайняя мера. Однако какое-то нехорошее чувство шевелилось в груди, заставляя судорожно ощупывать дверную щель, будто это способно было как-то помочь выбраться. Клод шутил, когда говорил про плети, конечно шутил. Но ведь он не попытался остановить расправу, когда Квазимодо страдал у позорного столба? По-правде, сочувствия к горбуну Жеан и сам не испытывал, однако брат, кажется, по-своему беспокоился о звонаре. И, все же, счел расплату достойной. Приближающиеся шаги заставили отпрянуть. Прорезавший темноту из дверного проема свет факела больно резанул по глазам, но принес облегчение. Темноты Жеан не то чтобы боялся, но предпочитал в ней не оказываться. — Надеюсь, тебе хватило времени осознать, насколько омерзителен поступок, совершенный тобой, — говорил Клод без тени тепла, но и так напугавших до этого интонаций уже не было. Мужчина был серьезен, но спокоен. Установив факел в кольцо на стене и бросив на стол что-то, что отвыкшие от света глаза не смогли рассмотреть, мужчина медленно принялся закатывать рукава. — Да, я… — Молчи, — уже строже пресек подготовленный поток жалобных извинений архидьякон. — Сейчас я не желаю слышать твои лукавые речи. Откроешь рот без моего дозволения — и я уйду. От наказания тебя это не избавит, лишь продлит ожидание, так что если не хочешь провести ближайшие дни без света и еды — не пытайся разговаривать. В горле встал ком и Жеан поспешно кивнул. К страху примешалась еще и какая-то совсем глупая обида. Он понимал, что брату есть за что на него злиться, но раньше мужчина никогда не разговаривал с ним так. Зато теперь было понятно, отчего церковные служащие боятся старшего Фролло как огня. Мужчина тем временем пересек келью и выдвинул на середину невысокую деревянную скамью. По спине школяра пробежал холодок и он невольно обхватил себя за локти. Приготовления не оставляли сомнений в природе обещанного наказания, зато строгость его оставалась неизвестной. В детстве Жеан пару раз доигрывался до того, что брат, сцапав за ворот, перекидывал его через колено и награждал парой десятков шлепков. Однако тогда это было больше обидно, чем больно, сейчас же все выглядело очень серьезно. — Ложись. Проглотив глупые слезы, готовые вот-вот брызнуть от беспомощности, юноша покорно опустился ничком на лавку. Горячие сухие пальцы почти больно дернули его руки вверх и быстро закрепили запястья ременными петлями. Когда брат бесцеремонно распутал завязки на его штанах и сдернул их до колен, Жеан все же брыкнулся, возмущенный тем, что ему даже раздеться самому не позволили. По Клоду он не попал, но обидный шлепок по оголенной заднице заработал. А затем еще несколько ремней зафиксировали его лодыжки, колени и поясницу. Запоздало подумав, что, пожалуй, стоило взглянуть, что принес с собой брат, юноша завертел головой — и тут же тихо взвизгнул, когда ягодицы опалило неожиданно острой болью. — Рано вопить, — негромко упрекнул его мужчина. — Терпи, успеешь еще накричаться. Жеан хотел было возмутиться, но, во-первых, осознал, что совершенно не хочет снова оставаться в темноте, а затем заново проходить унизительный процесс подготовки к порке, а во-вторых понял, что боль улетучилась так же быстро, как и пришла. Значит — розга, причем тонкая. Ну, что же, будет очень больно, но, по крайней мере, забивать его до кровавых рубцов брат не собирается. От этого осознания стало легче. Следующий удар уже не был столь неожиданным и прошел легче, но таких пауз Клод больше не делал. Спустя пару десятков вспыхнувших алых полос юноша уже проклинал ремни, не дающие отодвинуться ни на полдюйма, а мужчина и не думал замедляться или давать передышку, так что вскоре попыткам мужественно принять наказание пришел конец. Жеан тихо поскуливал, неосознанно стараясь освободить руки и пытался вилять не прекращающей гореть задницей. Красные линии тем временем уже слились в одно сплошное пятно, вспухшее от верха ягодиц и почти до середины бедер. То, что раньше Жеан не получал от брата горячих, судя по всему, совершенно не равнялось отсутствию у того опыта телесных наказаний в целом, потому что дело свое мужчина знал отменно. Особенно ясно юноша прочувствовал это, когда легкие, но ужасно кусачие удары стали часто и плотно ложиться внахлест, почти не смещаясь и превращая и без того раскрасневшийся низ ягодиц в пурпурный. Тут уже школяр и правда начал срывать голос, то и дело всхлипывая. Боль была настолько жгучей, что Жеан даже не сразу понял, что удары прекратились. Безумно хотелось приложить что-то холодное или, по крайней мере, просто потереть пострадавшее место.  — Я не буду объяснять тебе, насколько скверно ты ведешь себя, — неожиданно устало заговорил Клод. — Ты не глуп, хоть и пытаешься таким казаться, ты сам все понимаешь. По большей части это моя вина, я был слишком мягок с тобой, потому что слишком любил. Но сейчас, ради той же самой любви, я постараюсь исправить эту упущение. Напомни, сколько писем с жалобами на тебя пришло мне в этом месяце? — Ч-четыре? — не очень уверенно пробубнил Жеан. — Семь, — хмуро поправил Клод. — Я прописал бы тебе еще по десятку за каждое, но тогда ты очень долго сидеть не сможешь. Считай. Удар, опустившийся на самый верх бедер, заставил истошно завопить. Теперь мужчина стегал действительно сильно, так, что темнело в глазах, а уши закладывало от собственного визга. Умом юноша понимал, что в руках у брата не тот инструмент, чтобы оставить хоть сколько-то серьезный след, но ощущения были такие, будто его посадили в чан с кипятком. К счастью, считать пришлось всего до семи. Затем мужчина отбросил ставший ненужным прут и принялся развязывать ремни. Прежде чем освобождать руки, он достаточно грубо вернул на исполосованную задницу штаны, заставив Жеана в очередной раз всхлипнуть от боли и стыда. Наконец последние путы оказались под скамьей и юноша был вздернут на ноги. Первым делом он попытался потереть пышущее жаром место, но запястья были тут же перехвачены: — А ну-ка не трогай, а то еще дюжину всыплю. Не думай, что твое наказание закончилось. — Вся моя жизнь — сплошное наказание, голодом, нищетой и бессердечным бра… ай-ай-ай! — Не нарывайся, — наставительно велел Клод, заставляя младшего приподняться на мыски, чтобы ослабить боль во вновь схваченном ухе. — Судя по всему, ты еще не готов к серьезному разговору. Так что посиди тут, подумай о своем поведении, я вернусь, когда закончу работу. — А можно я подумаю о нем где-то еще? — Жеан жалобно расширил заплаканные глаза, молитвенно складывая руки. — В темноте светлые мысли не идут. Лицо священника осталось бесстрастным, но в глазах промелькнул смех. Кажется, буря праведного гнева в очередной раз разбилась о несчастный взгляд любимого брата. Сняв со стены факел и для порядку сцапав брата за воротник, Клод отправился обратно в свою келью. — На колени, — потушив факел, он указал на свободное пространство около своего рабочего места. — Руки за спину, рот не открывать. Проглотив возмущения и украдкой попытавшись стереть с лица остатки слез, Жеан послушно опустился на указанное место, морщась от соприкосновения колен с твердым полом. Щеки его вновь против воли залились краской от глупости и позора положения, а усевшийся за стол Клод тут же, кажется, забыл о его существовании, чем только усугубил обиду. Время тянулось бесконечно, колени начали порядком ныть, а саднящая боль в ягодицах и не думала потухать. Оставалось лишь то и дело переминаться, не рискуя дотронуться до воспаленной кожи, тем более, что любое активное шевеление пресекалось строгим: «Спину прямо и не ерзай». Со временем, впрочем, физический дискомфорт стал отступать на второй план и Жеан почти задремал, погрузившись в свои мысли. А когда пальцы брата мягко зарылись в волосы на его затылке, выводя из оцепенения, юноша вдруг понял, что ему спокойно. Еще недавно он предавался сладостным мечтам о том, как напакостит мучителю за перенесенные боль, ужас и унижение, а сейчас вдруг понял, что стоять на коленях у кресла Клода не страшно и не стыдно. — Готов поговорить? — на этот раз мужчина говорил мягко и осторожно, ласково поглаживая Жеана по голове. Разрешения менять позу ему никто не давал, но, кажется, время приказов прошло, потому, чуть развернувшись, юноша сел на пятки и положил голову на колени брату. Поговорить и правда было о чем.