Still together

- Чонгуки, веди себя хорошо. - Чонгуки, я верю, что тебя там очень хорошо примут. - Чонгуки, в этой школе только хорошие мальчики. Мать каждое ебаное утро в родном доме начинала с этих слов. И Чонгук, которому шестнадцать, ей верил. Старшая школа для мальчиков всю жизнь была мечтой. Матери. Поэтому Чонгук до сих пор не сбежал. Поэтому он выполнял школьные строгие правила. «Чонгуки, веди себя хорошо». Чонгуки и вел себя хорошо все два месяца. Сидел за своей партой и не отсвечивал. Есть он, нет его - кому какая разница? «Чонгуки, я верю, что тебя там очень хорошо примут». Чонгуки и приняли очень хорошо. Очень. Настолько что он потом неделю боялся просто проходить возле туалетов. «Чонгуки, в той школе только хорошие мальчики». Ага. Да. Хорошие. Чонгуки на себе ощутил их доброту. Прямо сейчас ощущает. Хочется заорать: мама, почему эти «хорошие мальчики» сейчас пытаются заставить меня выплюнуть органы? У них видимо весьма разные понятия о хороших мальчиках. За два месяца Чонгук усвоил два правила, которых нет в своде. Правило первое: если еще хочешь жить, даже не смотри на «хороших» мальчиков одной определенной компашки. Правило второе: никогда не бей по лицу. Но это не для него. Это так, для справки. Чтобы знать, куда точно удары не посыплются. Чонгуки, которого мама отправила в эту школу для мальчиков, вспоминает это правило каждый ебаный день, когда выходит из корпуса и видит перед собой одного представителя той компашки, его зовут, кажется, Сонмин. Чонгуки, который действительно хороший мальчик, только вздохнет как каждый вечер до и последует за парнем. Чтобы потом, лежа на траве и пытаясь прикрыться руками, молиться о скором конце. Жизни или этого ужаса – уже все равно. Ни то, ни другое его не интересует. *** «Чимин, ты должен учиться» Приходит от отца каждый ебаный понедельник. Чимин его ненавидит. И отца, и понедельники. Отца чуточку больше. Чимину семнадцать, десять лет из которых он ненавидит эту жизнь. В особенности отца, которому его отдали после смерти матери. Старый козел, как звала его мать, отправил ребенка в школу для мальчиков ещё в семь лет. Дети жестоки, знал не по годам умный ребёнок. Значит, если хочешь выжить, придется стать самым жестоким. Потому что если не ты, то тебя. Чимин не хочет чтобы «его». Он предпочитает сам. Наверно поэтому в компании школьных хулиганов он главный. Наверно поэтому бьет он, а не его. Но что-то идет не так, когда к ним переводится мальчик. Зашуганный миленький мальчик. Чимин не падок на миленькое, но что-то идет не так примерно после его перевода. У ребёнка, а мальчик этот именно ребенок, язык не поворачивается по-другому назвать, большие глаза и тонкие губы. Милый мальчик с большими глазами приходит в детский восторг, когда кто-то пытается с ним заговорить. В глазах его загорается страх, когда он видит Чимина. Вот она, та реакция, которая должна быть у любого милого и не очень мальчика на него. Но почему же она не нравится? Чимин понимает что что-то идет не так когда поздно вечером перед выходными идет по мосту и замечает сидящего на парапете того милого мальчика. Чонгук, вроде так его называли учителя, сидел, свесив над рекой ноги. - Не думаю, что покончить с собой самое верное решение, - останавливается рядом Чимин. Хотя сам не знает зачем. - А какое по твоему верное? - Чонгук смотрит на него своими большими мокрыми глазами. Чимину почему-то хочется его обнять и успокоить. - Ждать пока твои дружки забьют меня до смерти? - Дай им отпор, - вскинув бровь, отвечает Чимин. - Хочешь жить - умей вертеться, Чонгук. И уходит. Чонгук смотрит ему вслед закусив дрожащую губу. *** Когда Чимин советовал этому ребенку научиться вертеться, он совсем не ожидал, что уже через неделю тот опустится перед ним на колени в пустом классе и начнет заглатывать особенно глубоко. Чимин совсем не ожидал, что через неделю будет сжимать в кулаке его темные волосы, когда Чонгук станет сосать усерднее. Совсем не об этом он думал, когда советовал начать вертеться. Но милый ребенок воспринял все по-своему. И начал вертеться. Чонгук тихо ликовал в душе́, когда возвышающийся над ним Чимин заправлял член обратно в штаны. Он с опухшими губами, на которых остался его вкус, наблюдал за уходящим парнем. И продолжал ликовать всю следующую неделю, которую его не трогали. Где-то внутри него все равно колебался червячок сомнения в собственных действиях. Может, не стоило? Но он отбрасывал эти мысли. А потом снова стоял на коленях в раздевалке спортзала и усердно сосал. Все также Чимину. Только ему одному. А потом еще и еще. Теперь опускается на пол перед его ширинкой не раз в неделю, а несколько раз. Чимин его ни к чему не обязывает. Чимин его ни о чем не просит. Чонгук приходит к нему сам и заталкивает в пустые помещения. У Чонгука к Чимину ничего нет. Только желание спасти себя от бесконечных побоев. Которые закончились, как только он первый раз взял в рот его член. Чимин Чонгука ненавидит. Ровно настолько, насколько хочется целовать его красные щеки и тонкие губы со вкусом спермы. Чимин хочет Чонгука ломать. Так сильно, как хочет сжать в объятиях его тело. Чимин хочет Чонгука до искр перед глазами. Но он никогда не прикажет ему повернуться к себе задницей. У Чимина к Чонгуку ничего нет. Только желание иметь милого мальчика. Чимин его не просит. Чонгук предлагает себя сам. И то ли дело в самом Чимине, у которого на лице все написано, то ли Чонгук сам желает отдаться. У них друг к другу ничего нет. Однако чужой толстый член раздвигает упругие стенки чонгуковой задницы где-то в актовом зале. У них друг к другу ничего нет, однако чужие пухлые губы все равно выцеловывают каждый позвонок на широкой спине. Они друг к другу совсем ничего не чувствуют, однако после секса Чимин все равно до хруста костей сжимает его в объятиях и целует красные щеки. Они друг к другу почти ничего не чувствуют, однако начинают встречаться. А Чонгук наконец-то начинает жить.