Заволокло

правь на юг, задыхаясь от боли, дави на газ, пей прогорклую ночь, чтоб навек обо всем забыть. то, что сделать сильней, увы, не сумело нас, точно сможет убить. Кофе с ирландским сиропом и американским виски мешаются почти один к одному, но во рту все равно стоит вкус затхлой воды, не знающей дна и жалости. Она пронесла это в себе, как семена, упавшие в плодородную почву, как чужеродную заразу. Она смертельно жива, она обнадеживающе больна, и зубы не просто отстукивают — пытаются вгрызться в край чашки, будто хоть осколками фарфора, кровью сдобренными, выйдет перебить эту болотную отраву. Тринадцать месяцев и три с половиной недели добровольного карантина: запертые двери, законопаченные окна, обрывки прежних связей клубятся по углам. Эбби перекрывает солнце и свежий воздух тому, что прорастает внутри, надеется, что своим приторным кофейным пойлом его не вытравит, так хоть замедлит. Даст себе еще немного бесценного — бесполезного — времени, которое тратит, слепо пялясь в распечатки научных статей и антинаучных бредней — в последних, надо признать, смысла теперь куда больше. У Эбби кашель и руки дрожат, и тошнота то ли от антибиотиков, которые глотает вместе/о/ положенных приемов пищи, то ли от очередного цветка, горлом идущего. Осколки разбитой чашки вперемешку с кофейной гущей по полу расползаются — словно кости, в грязи утопленные, хочешь, попытайся по ним свое туманное — кристально-ясное — будущее прочесть. Она держится дольше, чем любой врач прогнозировал бы — на упрямом «я сама врач», на «я не принадлежу ему», то ли проклятому родному городу, то ли тому богу-чудовищу-мужчине, которого она… Эбби улыбается так, что губы болят и трескаются посередине, и темно-вишневые разводы по коже ей всю косметику заменяют. У Алека Холланда вместо сердца клубок тугих стеблей, который не бьется, кровь не качает, только воспоминание о человеке, в мутной воде растворившемся, гоняет по кругу. У нее сердце осока и бархатистый мох оплетают, пеленают так, что кончики пальцев белеют. Он не может по-людски, ему только имитация остается, симулякр. Ей — силуэт дерева в тумане за человека принять, и кинуться навстречу, плечи, лицо о наждак коры обдирая, пряди собственных волос на ветвях оставляя в странном и диком ритуале. Приход от волшебной пыльцы не отпускает, затягивает глубже, и сны становятся все объемнее и цветнее, соки из блеклой реальности выпивая. Оранжерею хрупкого тела пробивают побеги, к корням тянутся, как влюбленные, но боли нет — ребра раскрываются лепестками, жизнь к жизни возвращая, смерть к смерти. Эбби думает /знает/, что однажды от этих снов не сумеет проснуться. За тринадцать месяцев и три с половиной недели она не может вспомнить лицо Алека, только — смутно — чувства, что его улыбка вызывала: будто стакан ледяной содовой залпом проглотила, и теперь искры-пузырьки-смешинки все тело заполняют от макушки до пяток, а она их зачем-то внутри пытается удержать, растратить боится. Она помнит и забыть не сможет даже после смерти, кажется, лицо твари, рожденной болотами Марей, потому что знала его задолго до встречи, потому что он всегда был там — духом, богом, солью их ядовитой и волшебной земли. Мысль о том, что под коконом зелени ее знакомый прячется — приторный осадок в последнем глотке, но яд выпит раньше, так что Эбби пересохшим языком ворочает, имена разделяет на обезличенные звуки. Мысль о том, что Алек Холланд не был ее родственной душой ни секунды — тот самый яд. Эбби принадлежит мессии, сотворенному из утонувших воспоминаний и марейских топей. И все перекрестки заговорены, все пути ведут к началу дорог. В первое утро четырнадцатого месяца в кофе падают лепестки кувшинок: один за одним, застывшая молочная пена, обрывки бумажных журавлей. Пыльный ковер под ступнями мягок настолько, что вот-вот утонешь и не всплываешь обратно, и от луча солнца, пробившегося в щель между штор, в груди что-то лопается бутоном. Наверное, кто-то проиграл душу Эбби еще до рождения, играя в таро с чернокожей ведьмой, не разобравшись в правилах, изрезав руки острыми краями карт, закрепив сделку пролитой кровью. Или Марей просто-напросто свое не отпускает. Как и всякое болото. Эбби в полную ванную погружается с головой, пытается понарошку утонуть в ванильно-шоколадной пене, не том, затхлом, трупном, что легкие заполняет постепенно. Волосы черной ряской по поверхности растекаются, и внутренности цветут, цветут. Это все еще репетиция смерти, не она, в полный рост в зеркале вставшая — всего лишь крошечный портрет в нашейном медальоне, что носить приходится, не снимая. Что-то скребет в окно, заклеенное газетами, в запертые двери: не робко, а так, словно в любой момент войти может, но из жалости дает Эбби отсрочку. Четырнадцать месяцев она /не/ пытается себя убедить, что это всего лишь ветер. Четырнадцать месяцев и один день спустя Эбби сдирает газеты со стекол и до утра играет в гляделки то ли с неурочно располневшей луной, то ли с золотистым плодом, созревшим за одну ночь. Она все еще внутри, он снаружи, но если облизнуть губы, можно почувствовать холодный сок и густой сон, который то ли начаться не может, то ли закончиться. Если сейчас выйти за порог, как есть, в истертой ночной рубахе, лепестками и подтеками крови расшитой, ни бензин в баке, ни ночь не закончатся, пока Марей из тумана не вырастет. Если развернуться в другую, противоположную «к востоку от солнца и к западу от луны» сторону — машина заглохнет, тиной вместо топлива захлебнется, и все дороги в трясину уйдут. Он (город? не-Алек?) все равно ее заполучит. Эбби улыбается и босой ногой педаль газа вдавливает, пока дворники трещат беспомощно, с потоком воды — зеленой, патиновой, черной — справиться не могут. Каждым трепещущим листиком новых легких она эту воду вдыхает, пьет. Путь домой мягко мерцает, зачарованное серебро, лакричная река с берегами из горькой карамели. Там ждут живые и мертвые, в цвету и покое, в одеждах из сфагнума, принявшие нового бога — и Эбби они тоже примут с распростертыми, как ветви по небу, объятиями. Четырнадцать месяцев и две ночи спустя Марей встречает блудную дочь, невесту топи. Больше не стоит во рту вкус затхлости и болота — только лучшего кофе в ее жизни.