Одержимость

Яна приходит поздно. До десяти-одиннадцати вечера у нее другие дела. Яна приходит без предупреждения. Словно ей все равно, будет ли кто-то дома. Яна приходит непредсказуемо. Никогда нельзя сказать заранее, когда она позвонит в дверь — в полночь, среди ночи, под утро. Рихард считает, что ему плевать. Да, он больше не страна и доживает свой век в уже давно не своей не столице не Кенигсберге из-за того, что брат с бюрократичной корректностью оттиснул его плечом от дел. Но он все еще мужчина, а не тряпка! Рихард каждый вечер с наступлением темноты не находит себе места и то и дело бросает взгляд на часы. Как гребанная собака Павлова. Рихард хочет ненавидеть за это и себя, и Россию. Но ненавидеть Яну — все равно что ненавидеть черную дыру: хоть весь изойди желчью, она не подавится. Яна делает вид, что ничего не замечает, но улыбается с безмятежностью сытого вампира. Она не просто все видит — она знает. Яна упивается направленной на нее злобой как дорогим вином. Закусывает ее агрессией на шпажке страха. Облизывается от удовольствия и прикладывает к губам салфетку, стирая яд. Потом на той же салфетке оказываются наметки для выступления на саммите, и Пруссия не уверен, что она их писала. Яна смеется. Рихард слушает ее смех с внутренним содроганием. Ему бы хотелось думать, что это отвращение. Но для отвращения его члену слишком тесно в штанах. Рихард думает, что это кара Божья. За все то дерьмо, что он совершил в этой жизни, начиная от основания Ордена. Он не знает, как иначе объяснить, что у него встает на Россию. Россию! Рихард все еще ждет, что Германия растолкает его ото сна и, протягивая стакан воды и аспирин, попросит впредь столько не пить. Яна развеивает его надежды с неумолимостью злого рока. Одним только движением. Яна тянет вниз язычок молнии. Матово блестящее платье из черного крепа сползает с плеч подобно змеиной чешуе. Будь Пруссия в состоянии помнить Библию, он бы решил, что это чертовски символично. И что его предупреждали заранее. Яна не оставляет ему ни единого шанса на здравый ум и твердую память. Платье с громким шорохом падает на пол. Рихард капитулирует. В не первый раз уже не так больно, но все еще обидно до слепой ярости. Пелена гнева мешает различить, что ярость давно стала страстью. Рихард судорожно ловит ртом губы Яны, желая отыграться хотя бы здесь. Смять сопротивление. Оккупировать. Вторгнуться языком. Россия притворно поддается, но стоит Пруссии обхватить ее нижнюю губу своими, кусает. Рихард стонет и ускоряет темп. Зубы Яны аккуратные и острые; при желании она легко может укусить до крови. Но она не захотела. Подозрение, что Россия тоже питает к нему постыдную слабость, окончательно лишает разума. Яна уже не улыбается. На ее лице экстатическое выражение, на пике удовольствия странно похожее на страдание. Если Рихард скажет ей об этом, она с убедительностью ядерной бомбы во вкрадчивом тоне заявит, что ему показалось. Яна настолько высокомерна в своей нарочитой скромности, что даже во время бешенного секса считает позорным выдать, что ловит кайф, и неловкими движениями убирает со взмокших висков прилипшие русые пряди. Когда она возьмется за расческу, непременно толкнет его в плечо и проворчит, что он спутал ей все волосы. Яна скорее умрет, чем признает, что в эту ночь заглянула в Калининград неслучайно. Рихард думает, что сошел с ума, раз ему лезут в голову такие мысли. Рихард хаотично блуждает по телу Яны руками и по привычке рычит, когда Россия заполошно ерошит ему волосы на затылке. Рихард скорее откусит себе язык, чем признает, что в эту ночь ждал ее и только ее.