Жених?

      Утреннее солнце майского денька совсем не приветливо скользило своими теплыми лучами по нежной коже щеки, переползая на веки. Противное солнышко, ну почему бы тебе еще часок-другой никого не трогать и не будить?       Мальчик недовольно жмурится, сонно мыча и переворачиваясь в мягкой теплой постели на другой бок. Сегодня же выходной, никакой тебе тут противной школы, ну что за несправедливость. Ему хочется встать позже, чем девять утра, что показывают настенные часы. Это просто несп-ра-вед-ли-во.       Платиновая макушка скрывается под пушистым одеялом, аметриновые глаза недовольно смотрят в белую стену детской. Противное утро. И только приятный аромат, доносящийся из кухни, говорит о чем-то вкусном и сглаживает раннее (как считает ребенок) пробуждение.       Мальчишка смаргивает слезинки после длительного зевка и, все же, садится в кровати, ища наощупь босыми ступнями мягкие тапочки со смешной мордочкой кота. Ночная футболка с тигрятами была одернута вниз, закрывая оголившийся живот, шорты натянуты повыше — он спал довольно неспокойно, то и дело постоянно ворочаясь.       Ацуши бредет к кухне, еще несколько раз зевая и устраивая потягушки. Тело затекло и никак не хотело приходить в норму. Все-таки, рано было ему с кровати вставать.       — Доброе утро, что на завтрак? — мальчик выглядывает из-за спины родителя, смотря на плиту, на которой стояла сковородка, в которой что-то аппетитно шкваркало.       — Омлет. Ацу, будь добр, не лезь под руку, обожжешься.       Ребенок что-то бурчит, но, получив поцелуй в висок, довольно растягивает губы в улыбке и плюхается на стул, пододвигаясь к столу.       — Ты говорил, что сегодня мы идем с Фёдором-саном в парк. А когда? — платиновые ресницы заинтересованно хлопают, а перед носом появляется тарелка с долгожданным завтраком.       — После завтрака и идем, а будешь много знать — скоро состаришься, — Тацухико, щелкает сына по носу, садясь напротив и заправляя ему за ухо отросшую прядь челки. Ацуши недовольно трет пострадавший нос и начинает остужать горячий омлет.       Отца он буквально боготворил. Всегда чуткий, добрый, никогда не кричит и редко сердится (Ацуши старается вести себя очень и очень прилежно, лишь бы не расстраивать любимого родителя). Он стал буквально всем для мальчика. И любящим родителем, и самым верным и лучшим другом.       А еще, Ацуши знал, как сильно занят его отец. Постоянно за работой — буквально ни минутки свободного времени, хотя и старался уделять любимому отпрыску как можно больше. Но мальчик не лез — проводил время за прогулками с друзьями или книгами и лишь изредка, когда совсем становилось грустно, приходил к родителю за порцией ласки. И получал. Всегда. Когда бы не подошел.       Трапеза проходит в тихом спокойствии, разбавляемом разговорами. Такими же тихими и плавными. Ацуши не любит быть громким, а ему и не надо — Тацухико тих, его голос мелодичен и тягуч, совершенно не нужна какая-то громкость.       Мальчик едва ли не радостно пищит, стоит заприметить в окне приближающийся знакомый силуэт. Убегает в комнату, собирается бегом-бегом и выскакивает на одной ноге (вторая была в штанине джинс) в коридор поприветствовать «гостя».       Младший Шибусава прекрасно знает о том, что, не смотря на всю свою болезненную бледность и темные круги под глазами после бессонных ночей за написанием нового произведения, Достоевский любит гулять. В теплую и безветренную погоду. И, желательно, где-нибудь в тени.       Он бежит с мальчиком на перегонки до ларька мороженого — и все равно мороженое покупает Тацухико, ибо оба прибежали одновременно. Ацуши нравится, когда брюнет улыбается. У него красивая улыбка, уже не раз отмечал для себя мальчик. Молодой человек сам по себе привлекателен, хотя на комплименты всегда отмахивается, мол, не важно.       Фёдор подсаживает платинового мальчишку себе на плечи, немного кружась под пристальный и внимательный взгляд родителя последнего. Они, смеясь, идут по дорожке парка. Мальчик срывает какой-то цветочек с дерева и вставляет его в волосы брюнета, говоря, что так ему идет гораздо больше.       — Я сделаю из нее заколку, чтобы никогда не терять, — улыбается омега и на душе мальчика становится очень хорошо.       — У вас замечательный сын, — замечает какая-то бабушка, которой Ацуши помог собрать рассыпавшиеся мандарины обратно в кулечек, когда увидел и тут же соскочил с плеч.       Он потупливает взгляд, Достоевский и Шибусава настороженно переглядываются. Школьник никогда не спрашивает и не говорит о матери — знает, что ее больше не увидит. Какой-то больной темой для него это не было, а вот для его родителя и их друга — он не знает.       Они ведь и правда выглядят как семейная пара, вышедшая погулять в парк в выходной, тут таких полно.       Они идут дальше, только вот Ацуши словно отстраняется, погружается в собственные мысли       — Тигренок, все в порядке? — Фёдор присаживается на корточки рядом с ребенком, приподнимая опустившееся личико за подбородок.       — Ну… Я… — мальчик теряется, слова той старушки все никак не выходят у него из головы. Он замолкает и глубоко вздыхает. — Нет, ничего, все в порядке.       Конечно же, молодой человек не верит, но докапываться не станет. Тацухико предлагает мальчику залезть к нему на плечи, чтобы не перегружать Фёдора. И Ацуши тут же расплывается в улыбке, забывая про все невзгоды.       — А как же я? Меня променяли! — театрально вздыхает брюнет, драматично прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу.       — Я тяжелый, а нам говорили, что девушкам и омегам таскать тяжести нельзя — детей не будет, — с умным видом заявляет мальчик, поднимая палец вверх. Шибусава лишь тихо посмеивается на слова сына, пока Достоевский что-то бурчит.       — Будешь цветочек носить, он не тяжелый, — сдерживая рвущийся смех наружу, говорит ему Тацухико и получает тычок под ребра. — Тихо-тихо, у меня ребенок на плечах!       Ацуши заливисто смеется, наблюдая за шуточной перепалкой, что возникла у взрослых и переплетает отцу косу в высокий хвост. Так и выглядит лучше, и смотрится альбинос еще моложе.       В итоге, это оканчивается тем, что они расстилают плед под раскидистым деревом. Альфа «повержен», а сверху на нем расположились Фёдор и мальчик, которые принялись заплетать его длинные патлы в «афинку» (Ацуши даже умудрился вплести туда немного полевых цветов, которые сорвал за время прогулки).       — Ацу, нам с тобой надо поговорить.       Ацуши заинтересованно смотрит на родителя, который уже принял сидячее положение. Мальчик поднимает взгляд на Достоевского, в кольце ног которого он сидит, и немо спрашивает.       — О чем?       — Понимаешь, — омега зарывается пальцами в платиновые непослушные вихры мальчика, перебирая их. — Мы с твоим отцом… Ну…       — Мы хотели бы пожениться, — заканчивает за него Тацухико и теперь внимательно следит за реакцией сына.       Мальчик где-то с пару секунд переваривает услышанное, а затем расслабленно выдыхает под растерянные взгляды с обеих сторон.       — Ну и напугали. Я думал, что-то серьезное, — Ацуши растягивается между отцом и Фёдором. Лежит на спине, берет за руки обоих и широко улыбается. — Я давно ждал, пока вы додумаетесь.       — Так ты?.. — писатель настороженно смотрит на улыбающегося мальчика, взъерошивая непослушные волосы еще разок.       — Я не против, — это звучит так четко, твердо и уверенно, что у обоих отлегает от сердца. Мальчик недоуменно смотрит то на родителя, то на брюнета, когда оба вздыхают.       — Мы переживали, что ты не захочешь, — мужчина нежно поглаживает по щеке сына, объясняя его немой вопрос.       — Я бы не захотел, если это был кто-то другой — ты достоин лучшего, а лучшее сейчас сидит рядом с нами, — бурчит себе под нос, мальчик, зажмуриваясь от приятных прикосновений с обеих сторон. Молодой человек смущенно отводит взгляд под насмешливый кровавый в свою сторону, мол, я ведь говорил.       

Ацуши помогает с подготовкой к свадьбе всем, чем может. Помогает выбрать наряды и кольца, часами выбирает с омегой букет. Хоть ему всего семь, но он довольно смышлен, как отмечает сам Достоевский. Они становятся одной семьей. Мальчик старается радовать родителей как можно больше, а те дарят лишь ему тепло и заботу — Фёдор совершенно всеми силами восполняет то, чего так не хватало, теперь уже его, сыну. А Ацуши теперь совершенно без зазрения совести может сказать «папа», который уже так давно есть в его жизни.