О штампах, боли и любви

Есть два рода сострадания. Одно — малодушное и сентиментальное, оно, в сущности, не что иное, как нетерпение сердца, спешащего поскорее избавиться от тягостного ощущения при виде чужого несчастья; это не сострадание, а лишь инстинктивное желание оградить свой покой от страданий ближнего. Но есть и другое сострадание — истинное, которое требует действий, а не сантиментов, оно знает, чего хочет, и полно решимости, страдая и сострадая, сделать всё, что в человеческих силах и даже свыше их. С. Цвейг

Самое благодарное, на что способен человеческий разум — это забвение. Самый страшный дар, доступный ему — невозможность забыть ничего из того, что когда-либо видел, слышал и знал. У доктора Рида на этот счет нет никакого особого мнения — он помнит все до последнего слова. И ему больно. Эта боль уже не так сильна, как в момент гибели Мэйв или во время ее похорон, когда осознание, что ничего уже не исправить, обрушилось валом удушающего, бесконечного горя. Но даже теперь, спустя полгода, он все еще скорбит, скрытно и тихо, свыкнувшись с этой скорбью как с частью себя. И пусть Росси больше не смотрит на него взглядом заботливой мамочки, Гарсия не норовит подсунуть что-нибудь сладкое, а Джей Джей не пытается каждую свободную минуту отвлечь от упаднических мыслей, кое-кого провести не так легко. Кое-кто знает его как облупленного, и порой это невероятно бесит. — О чем задумался, красавчик? Морган стоит, привалившись к дверному косяку, ухмыляется криво, но в его глазах — ни намека на веселье, взгляд пронзительный и тяжелый, как камень. Морган умеет смотреть так, чтобы это ощущалось физически. — Последнее дело вымотало все силы. — Состроив озабоченное выражение лица, Спенсер утыкается в книгу, но не видит ровным счетом ничего. — Серьезно? И все? Он понятия не имеет, как Морган вдруг оказался так близко, но факт — вот он стоит совсем рядом, нависает нерушимой скалой понимания, готовности помочь и чертова сострадания, которое всегда делает Спенсера слабым. Он ненавидит быть слабым. Он не слаб. — Да. — Рид смотрит на него снизу вверх с самым невинным выражением лица, на какое только способен. — Ты не умеешь мне врать, — говорит Морган, внимательно разглядывая его в ответ. — И никогда не научишься, уж прости. — Надо же. — Поджав губы, Спенсер морщит лоб. Упираться, конечно, бессмысленно — Морган душу вытрясет, но добьется признания, такая уж у них работа. — А с серийными убийцами обычно прокатывает. — Рассказывай, — требует Морган, и Спенсеру внезапно… хочется. Трусливо и малодушно хочется кому-то рассказать, выложить как на духу все, что припрятано в самом дальнем закоулке сердца, освободиться от привычной давящей пустоты, разделить ее с тем, кому не все равно. Довериться. — Как-нибудь в другой раз. — Он выдавливает тусклую улыбку и отворачивается. — Ловлю тебя на слове, — обещает Морган и уходит, похлопав его по плечу на прощание. *** Рид уверен: в каждом из их команды есть что-то безумное. Они все не вполне нормальные, и это помогает им искать еще более сумасшедших. Адреналин, опасность, смертельный риск — вот то, без чего они уже не смогут. Ну и спасение жизней, разумеется. В конце концов, это просто работа. Каждому свое. Некоторые на работе пекут пироги, выписывают чеки, бросают кости. Они ищут убийц. И пусть каждый новый день может оказаться последним, но кто-то ведь должен этим заниматься. Не слабый и не нормальный. Если не они, то кто? Каждый день они вычисляют и ловят монстров, и для этого всякий раз поневоле сами становятся ими. Понять, как мыслит серийный убийца, можно лишь в одном случае — на долю секунды, минуту, час, день став им самому. Вжившись в его шкуру и пройдя этот путь жертва за жертвой. У кого угодно нормального неизбежно крыша съедет. Так что да — дома с белым заборчиком не для них. Скорее уж с мягкими стенами, но это вариант для лузеров. Они невероятно сильны. На свой счет Рид не обманывается: он с рождения не от мира сего. Слишком умный, слишком странный, слишком не чувствительный к чужому горю. Высокий — тоже, пожалуй, слишком, учитывая телосложение. Нет, он не комплексует, привык, просто когда Морган называет его красавчиком… Вот тогда он загоняется, хотя и чувствует, что такое обращение доставляет Моргану удовольствие. Чего греха таить — ему самому тоже. Но… он ведь вовсе не красавчик. Спенсеру не очень нравится то, что он каждый день видит в зеркале, хотя, наверное, не все так плохо. Сандра из отдела криминалистики, похоже, тоже так считает, иначе не улыбалась бы так зазывно при каждой встрече. Еще есть Минди, баллистик, очаровательная миниатюрная блондинка, с ней они довольно плотно сотрудничали во время последнего расследования.Они бы даже неплохо смотрелись вместе. А еще… Ладно, неважно. В конечном итоге он все равно идет домой один. Но ведь всему Бюро известно, какое доктор Рид эмоциональное бревно — могли бы сделать на это скидку. Уже то, что он начал замечать оказываемые ему знаки внимания — невероятный прогресс. Он никогда не научится делать первый шаг, это точно. Морган, не иначе, тоже так думает, потому что в первый же выходной после того жуткого дела с расчлененкой вытаскивает его в ночной клуб, игнорируя вялые протесты, сосредоточенные вокруг «я не пью» и «ненавижу ночные клубы». Да и сопротивляется Спенсер скорее по привычке, настолько чувствуется необходимость встряхнуться. Почувствовать, что где-то есть обычные люди, живущие обычной жизнью — без риска, опасностей, слетевших с катушек психов, крови и прочих прелестей, доступных отделу поведенческого анализа двадцать четыре часа в сутки без регистрации и смс. Он походя знакомится с кем-то, кажется, Кэтрин. Или Катариной. Или Кейт. Она утягивает его на танцпол, играет что-то занудное и современное, и он даже вполне сносно танцует, но не чувствует удовлетворения. Все кажется не тем, и Спенсер оставляет девушку скучать за стойкой, купив ей коктейль в качестве извинения. Он ведь джентльмен. Ха. Ха-ха. Морган следит за ним со странной полуулыбкой, и стоит ему приблизиться к столику, хватает за запястье, вновь утаскивая на танцпол. Спенсеру жарко, ворот рубашки впивается в горло, по спине бежит пот, он расстегивает пару верхних пуговиц, но легче не становится. Музыка долбит по ушам, как какой-то адский молот — совсем не так он представляет себе идеальный выходной. — Хочешь домой? — Морган, обхватив его за шею, склоняется к самому уху, опаляет горячим хмельным дыханием, и Рид вдруг чувствует, будто тоже выпил лишнего, хотя не пил вообще. — Я… Да, поеду, — отвечает он и отстраняется слишком поспешно, но как раз вовремя, чтобы заметить в глазах Моргана что-то похожее на… разочарование? По дороге домой он смотрит в окно, как полный идиот, пытаясь уложить в голове, что с ним творится… сотворилось сегодня, но в итоге думает об этом добрую половину ночи, пялясь в потолок, и уснуть помогает только Коуровская тетрадь*. *** Иногда он называет Моргана по имени — Дереком, правда, очень редко и исключительно про себя. Кажется, скажи он это вслух, и между ними что-то изменится, а Спенсер зарекся подпускать к себе ближе, чем необходимо, хоть кого-то. Несмотря на то, что хочется. Очень. Той ночью в этом чертовом клубе что-то уже изменилось. Неуловимо, но ощутимо — ему кажется, что Морган… Дерек с тех пор смотрит на него иначе. Возможно, это просто не выявленная шизофрения. Спенсер не стал бы сбрасывать со счетов такой вариант. Учитывая наследственность и объективные обстоятельства, он бы не удивился. Они много разговаривают. Вернее, не так уж и много, но зато о важном. Каждое слово, сказанное Дереком, попадает в точку. Спенсер не исключает, что просто подгоняет желаемое под действительное, но кто он такой, чтобы отказывать себе в такой малости? А еще эта чертова тишина. Он отказывается признаваться себе, что задерживается на работе из-за того, что не хочет находиться дома. Это банально и глупо, но ему одиноко. Одиноко. Господи, это даже звучит жалко. Дерек — не Росси с его чертовой интеллигентностью, которому не нужно ничего рассказывать, потому что он все и без тебя понимает. Дерек — непрошибаемый засранец, которому нужно, чтобы Рид говорил с ним. Выговорился. Обо всем, что волнует и не дает спать по ночам. Ну, почти обо всем, кое о чем он просто не может рассказать, не поставив под удар их дружбу. Дерек прет напролом, и этому натиску невозможно противиться. У всех рано или поздно наступает предел. Предел возможностей, предел прочности, предел душевных сил. Он ощущается невыносимой давящей тяжестью в груди, пеленой перед глазами, замкнутой кривой одних и тех же мыслей, которые не дают нормально работать, общаться, жить. И похоже, единственный вариант освободиться — прорвать эту плотину и позволить потоку на время захватить себя. Спенсер делает этот шаг, словно в пучину, без оглядки, — говорит и говорит, не требуя от Дерека никакой реакции, достаточно одного взгляда, чтобы понять глубину его сострадания, и Спенсер благодарен за то, что сегодня возвращаться домой не приходится. Когда он заканчивает, за окнами офиса светает. Слов не осталось, все выплеснуты, вынуты из души, внутри пусто и гулко, но это к лучшему. Говорят, чтобы впустить в жизнь что-то новое, нужно сперва освободить для этого место. Наверное, так оно и есть. Теперь у него появилась возможность попробовать. И много, много свободного места внутри. — Я больше так не могу. — Откинув голову на спинку кресла, он невидяще пялится в потолок. — Я больше не могу быть один, Морган. Что со мной не так? — Иди сюда, парень. — Приобняв за плечи, Дерек притягивает его к себе. Среагировать Рид не успевает и спустя секунду упирается лбом в твердое плечо. Получается на удивление удобно. Поколебавшись, решает, что терять, в принципе, уже нечего, и расслабляется, позволяя себе минуту спокойствия. — Я с тобой, малыш. Дерек целует его в висок, и да — в это утро между ними меняется все. *** Спенсер не может точно сказать, кто первым делает это. Просто все как всегда: грязь, копоть, жар, они едва успели выбраться из горящего здания, и подмога где-то на подходе, но еще далеко, да теперь и неважно, все уже кончено. Ноги подкашиваются, Спенсер опускается прямо на асфальт, приваливается к широкому плечу Дерека и зажмуривается, переживая приступ тошноты. Сердце колотится как сумасшедшее, он чувствует пальцы на своей щеке и открывает глаза. — Ты как, парень? — хрипит Дерек, беспокойно вглядываясь в его лицо. — В норме, — отвечает он, а потом происходит… что-то, и это «что-то» включает далекий вой сирен, удушающий запах гари вокруг, бешеный стук чужого сердца под ладонью и губы Дерека на его губах. Спенсер не считает свои поцелуи с кем бы то ни было, он не настолько жалок, чтобы считать, но, целуясь с Дереком — одними губами, осторожно, словно боясь спугнуть то хрупкое и искреннее, что происходит здесь и сейчас — он может думать только о том, что такого поцелуя у него еще не было. Были другие: целомудренные, страстные, вынужденные, но настолько уместных и правильных еще не было. И сладких — даже сравнить не с чем. — Вот теперь точно в норме, — шепчет Дерек, касаясь его губ напоследок, и отстраняется, когда вой сирен становится невозможно игнорировать. Только тогда Спенсер замечает, что в его бедре застрял здоровенный осколок, а у Дерека из левого уха хлещет кровь. *** В его палате постоянно кто-то торчит и это немного… раздражает, да. О’кей, будем честны: неимоверно раздражает. Стоит адреналину схлынуть, а наркозу — отпустить, им на смену приходят мысли, и это гораздо, гораздо хуже. Рид погружается в себя настолько, что не способен поддерживать полноценный разговор. Коллеги, благослови их высшие силы, списывают это на посттравматический шок и ходят вокруг чуть ли не на цыпочках. Это тоже раздражает, но он почти привык. Он намерен поговорить с Дереком о том, что произошло — и почему это произошло, и что вообще за черт! — как только представится возможность. Вернее, как только удастся выпроводить Гарсию, которая упряма, непреклонна и готова действовать, как троянский конь, вломившийся в незащищенную операционку. В конце концов у него получается заверить всех — и даже Гарсию — что все в порядке, никто не умирает и есть куда более важные дела. Он соскребает себя с постели, намереваясь заявиться к Дереку прямо так, как есть — в больничной рубашке, господи, позор какой, — когда Дерек приходит к нему сам. Он тоже в больничной рубашке, но на нем она почему-то не смотрится так нелепо, и это такая же гребаная несправедливость, как то, что кто-то с внешностью Дерека Моргана может в принципе существовать. — Я… — Спенсер застывает, пялясь на него. Понимает, что краснеет и, самое ужасное — ничего не может с этим поделать, а еще ему совершенно нечего сказать. Вообще. В самом деле, что тут скажешь? — Я пришел поговорить, — Дерек подходит ближе и осторожно присаживается на кровать. — Ты знаешь, о чем. Спенсер некстати вспоминает, что так и не почистил зубы после того, как очнулся. Ну, хотя, он, вроде как, пытался не умереть. Опять. — Морган… — Я этого хотел, — говорит Дерек, и у Спенсера с плеч падают здоровенные камни. Настоящие глыбы. Одна за другой. — Да… — Он понимает, что любое неосторожное слово может похерить все к чертям. Он давно так много не ругался в мыслях. — Ты… Хорошо. Отлично. Я, в общем… — Все нормально? — уточняет Дерек в ответ на эту впечатляющую тираду. — Абсолютно, — заверяет Спенсер, глядя на него во все глаза. — Я, вроде как… тоже был не против. Дерек изумленно смотрит на него пару секунд, а потом начинает хохотать. Он смеется заливисто и искренне, и Спенсеру не остается ничего, кроме как присоединиться, потому что он полный кретин и только такой как Дерек мог не послать его после этих слов. — Не… ахаха… против он был! — ржет Дерек, и Спенсер сжимает его ладонь в своей. Это, похоже, несколько отрезвляет обоих, потому что Дерек понемногу успокаивается, но руки не отнимает. — Когда мы выберемся отсюда, — он наклоняется и почти невесомо касается губами его лба, — я докажу тебе, что ты был очень даже за. Он уходит минут десять спустя, когда разгневанная, но обладающая чувством юмора медсестра грозит поставить всем по клизме. Спенсер откидывается на подушки и пялится в полутемный коридор на закрытую дверь палаты напротив. Храни, господи, Дерека Моргана и всех решительных парней, привыкших брать быка за рога. *** Когда спустя пару дней их выписывают, на повестке Невада и серийные похищения детей. Спенсер много думает, бегает и стреляет, потому что на поверку они оказываются один на один с целой сетью торговцев людьми, в которой увязли по уши все местные: полиция, опека, суд, даже службы спасения. Поговорить с Дереком не удается, да и не до того — мысли о поставленных на кон детских жизнях вытесняют все остальные. Спенсер засыпает в самолете, едва коснувшись головой подлокотника своего любимого диванчика, и очухивается с больной головой уже после приземления. — Эй, ты в порядке? — спрашивает Джей Джей, с тревогой разглядывая его. — Да, я в норме. — После сна и внезапного пробуждения ощутимо знобит, но нужно собрать себя в кучу, и Спенсер собирает. Встает, отряхнувшись, и спускается по трапу, ежась на холодном ветру. Дерек ловит его на входе в здание аэропорта. — Пошли-ка со мной. — Его бесцеремонности нет предела, но Спенсер слишком вымотался, чтобы сопротивляться, поэтому покорно плетется рядом, кутаясь в пальто. До него доходит, что к чему, лишь когда услужливый бармен в баре неподалеку от дома Дерека ставит перед ним бокал глинтвейна. Спенсер хмурится, рассматривая тонкое стекло, но находит запах приятным. — Даже не думай, — предупреждает Дерек. — Пей. Тебе нужно подзарядиться, парень. — Я предпочитаю обходиться без допинга, — вяло сопротивляется он — из чистой вредности. — Не сегодня. — Дерек непреклонен, и это, вообще-то, хорошо. В жизни каждого, даже самого сильного и несгибаемого человека однажды наступает момент, когда хочется, чтобы пришел кто-нибудь еще более сильный и несгибаемый и решил все проблемы за тебя. Спенсер потягивает глинтвейн не торопясь, но все равно пьянеет до безобразия быстро. Дерек посмеивается, глядя на него поверх пивной кружки, и утверждает, что этот доктор Рид нравится ему гораздо больше трезвого и занудного. Наутро Спенсер тщетно пытается вспомнить, как оказался в квартире Дерека, и — ужас какой — умудрился заснуть в его кровати, да еще и одетым. Ботинки валяются в углу, от пиджака жутко воняет потом, куревом и едой, но голова на удивление свежая, и он чувствует себя готовым к новым свершениям. Желательно после горячей ванны. — Смотрите, кто проснулся. — Дерек, объявившийся на пороге спальне исключительно в джинсах и каплях воды на торсе, швыряет в него полотенце. — Марш в душ, чудовище, я хочу обратно своего красавчика. Спенсер обреченно стонет, но покорно роется в дорожной сумке в поисках чистых вещей, сгребает полотенце и топает в ванную, на ходу вспоминая, где она находится — в квартире Дерека он был всего раз, да и то пробегом, не успел как следует осмотреться. К моменту окончания водных процедур он умирает с голоду, так что омлет, гренки и кофе оказываются как нельзя кстати. Они завтракают под напевающего из колонок Эда Ширана, и как-то так получается, что выяснять ничего больше не нужно. Они друг другу небезразличны. Хотя, это слишком общее определение. Они друг другу нравятся — в том самом смысле, который подразумевает обращения «малыш», «красавчик» и «Дерек» без видимых на то причин, но с совершенно определенной подоплекой. А еще из окна на кухне открывается потрясающий вид на залитый утренним солнцем городской парк. — Спасибо, — говорит Спенсер. — За все. — Я сделаю вид, что не слышал этого, — сурово отвечает Дерек, но сразу же улыбается и, подавшись вперед, отбрасывает с его лба вечно лезущую на глаза прядь волос. — Я всегда с тобой, малыш. И не надо за это благодарить. Спустя пятнадцать минут Спенсер топчется у входной двери, посматривает на одевающегося Дерека, понятия не имея, что нужно делать и нужно ли вообще что-то делать. Дерек ловит его за локоть и, притянув ближе, целует в губы. И это лучшее утро за очень, очень долгое время. *** Они на самом деле невероятно хороши как напарники — это ревниво подмечает даже Гарсия. Они чувствуют друг друга, великолепно отыгрывают все сценарии и мгновенно ориентируются в экстремальных ситуациях, словно присутствие другого помогает активизировать какие-то внутренние силы. Спенсер знает, что это такое. Страх. Именно страх — не за себя, нет — заставляет его действовать и соображать быстрее обычного, когда Дерек в опасности. Но сегодня, возможно, кому-то из них двоих стоило поменяться напарниками. Спенсер чувствует упирающееся в висок дуло пистолета и смотрит в глаза Дереку. Сколько раз их так брали на мушку? И не сосчитать, но сейчас ситуация действительно вышла из-под контроля. Это отвратительное клише, но теперь он точно знает, как ощущается ледяное дыхание смерти. Такого не было, когда его на самой заре карьеры похитили и пытали, такого не было, когда он вытаскивал несуществующие чипы из-под кожи очередного шизофреника, свалившегося на их головы. Всегда надежда оказывалась сильнее. Разве что сибирская язва… Но он тогда соображал-то с трудом, и уж точно не был в состоянии обращать внимание на лирические заскоки собственного разума. Сейчас все как-то… по-настоящему? Пока Дерек говорит, Спенсер считает секунды. Шестьсот двадцать одна, шестьсот двадцать две, шестьсот двадцать три… Выстрел взрывает мозг — не в буквальном смысле, а мог бы. Едва не прикончивший его псих валится на землю с простреленной башкой, Дерек шагает вперед, рванув Спенсера за руку, прижимает к себе… И обнимает — крепко, кажется, что сейчас затрещат кости. Спенсер обнимает его в ответ молча, шумно дышит в обтянутое кожаной курткой плечо, отходняк от пережитого накрывает волной озноба и запоздалой паники, от которой отключается рассудок и неслышной истерикой заходится сердце. Его трясет, и только руки Дерека не дают осесть на землю безвольной кучей мяса и костей. Остальные прибывают на место спустя несколько минут. Хотч, конечно, сразу выдает по полной за то, что полезли на рожон не дождавшись подкрепления, Росси с улыбкой облегчения хлопает Спенсера по плечу, Джей Джей, сдерживая слезы, виснет на нем, Кэт отдает команды по рации. И все опять хорошо. Никаких клише. — Есть дело, Рид, — говорит Дерек, улизнув, наконец, от Хотча. — Поехали. — Нужно отчитаться, — возражает он. — Обойдутся. Завтра отчитаемся, — цедит Дерек и практически зашвыривает его на переднее сиденье автомобиля. Дорога до его дома занимает половину обычного времени. Спенсер не удивится, если они куда-нибудь врежутся, но молчит. — Вот ты и попался, — улыбается Дерек, когда они вваливаются в темную прихожую, и его руки сразу же оказываются везде. И это, черт, потрясающе. — Я знаю только теорию, — неловко признается Спенсер, позволяя ему стянуть с себя пиджак и расстегнуть рубашку. — Ты серьезно? — Дерек целует его, обнимает так, что вдыхать сложно. — Теория — ерунда, практика — наше все. — Дай угадаю, какой-нибудь Дэвид Бэкхем? — Спенсер вскидывает брови. Теперь ему знакомо еще одно чувство. Предвкушение. Предвкушение чего-то прекрасного, чего с тобой еще никогда не было. Но повторится еще не единожды. — Дерек Морган, — гордо отвечает Дерек и пинком распахивает двери спальни. *** На самой границе сна и яви Спенсер думает о том, что ему еще ни разу в жизни не приходилось просыпаться в постели с кем-то. Солнце бьет в глаза, он щурится, осматриваясь, но в конце концов роняет голову на подушку и стонет, почувствовав убойный аромат свежесваренного кофе. — Подъем, красавчик. — Матрас прогибается под тяжестью тела. Дерек, отвратительно бодрый для семи часов утра, нахально улыбается. Конечно, как иначе. — Если не хочешь опоздать на работу, пора вставать. Спенсер в ответ протестующе мычит. А потом до него доходит, да так, что сон слетает в один миг. — Мы поедем вместе? — недоверчиво спрашивает он, оторвавшись, наконец, от подушки. — А что такого? — удивляется Дерек. — Скажем, что вчера зарулили в бар, пропустили по стаканчику и ты решил остаться у меня. В его исполнении все звучит настолько просто и обыденно, что Спенсер уже не удивляется. — Хэй, малыш. — Дерек треплет его по спутанным волосам, и это не способствует окончательному пробуждению. — Не напрягайся, окей? — Я не могу, ты же знаешь, — бурчит Спенсер. — Рано или поздно они все равно все узнают, — философски замечает Дерек, а он может думать лишь о том, что «рано или поздно» в их случае означает нечто большее. — Так что расслабься и получай удовольствие. Долго. Они вместе — надолго, и к этому тоже стоит начать привыкать. — Ладно, — тянет Спенсер и покорно плетется в душ, закутавшись в простыню и отказываясь смотреть на себя в зеркало. По-любому на голове полнейший кавардак. Что уж говорить о других местах. — Ты выглядишь прекрасно, детка! — ехидничает Дерек ему вслед, и Спенсер невольно улыбается. Его жизнь потихоньку превращается в набор чертовых штампов. Но это не так уж плохо. *** На самом деле это просто — позволить себе чувства. Особенно когда они взаимны. У него давно не было такого желания выглядеть хорошо. Спенсер чувствует себя так, словно все подростковые комплексы внезапно восстали из тьмы веков и нагрянули к нему с помпонами и пуншем. Еще бы — рядом с Дереком выглядеть плохо просто нельзя, а выглядеть хорошо крайне трудно. В ответ на его потуги и психи Дерек просто ржет. Они привычно отвешивают друг другу комплименты, и это воспринимается всеми нормально — еще бы, ведь они не знают, как целуется Дерек Морган, у которого зашкаливает адреналин. Пару раз они едва не палятся — конечно же, Гарсии и Росси, кто-то мог представить, что будет иначе? После этого Дерек какое-то время держит руки при себе, а вот у Спенсера получается, прямо скажем, не всегда. Похоже, его выдержка немного сломалась. Хорошо, что по ночам можно не сдерживаться. А потом в одну из них вдруг накатывает осознание. — Мне нужно кое-что тебе сказать, но я не знаю, как. — Он рассеянно пялится в потолок, потом садится в кровати и нервно трет переносицу. — Что случилось, малыш? — тревожится Дерек. — Знаешь … — Спенсер тянет себя за волосы, подбирая слова, которые в итоге все равно окажутся не тем. — Я себя ненавижу за это, но… Дерек целует его в плечо. — Но? — Когда я с тобой, мне легче, — говорит Спенсер едва слышно, сжимая в руках простыню, и Дерек молчит. Ждет. Дает выговориться, сукин сын, оставляет возможность дать заднюю, прекрасно зная, что этот номер не пройдет, что он обязательно закончит начатое, скажет вслух то, что должен был сказать давно, но не мог. Не имел права. — Настолько легче, что я забываю… о ней. Вздохнув, Дерек качает головой и заваливает его вместе с собой на кровать. — Ты не должен себя винить за то, что решил жить дальше, малыш, — твердо говорит он, и Спенсер позволяет себе слезы. — Поверь, Мэйв сказала бы тебе то же самое. *** Он не был к этому готов. Не ожидал, что когда-нибудь будет способен на еще одно сильное чувство. Оно не то же самое, что у него когда-то было с Мэйв, это новое и совершенно другое. Но не менее выматывающее и прекрасное. Он на самом деле думал, что закрылся и зачерствел, он ведь всегда был далек от звания прирожденного эмпата, и тем сильнее ошеломляет его собственная способность к чувствам. Наверное, это тоже признак силы — позволить себе быть просто человеком. *** А потом опять выстрелы. Кровь, кровь повсюду. Трупы. Слезы. Снова выстрелы. Очередной бессчетный почти фатальный ранит его в плечо и, уже теряя сознание от кровопотери, Спенсер вдруг думает о том, что на самом деле ему есть, что терять. *** Первое, что он видит, когда приходит в себя в больнице — тревогу и облегчение на осунувшемся лице Дерека. И его улыбку. _____________ ***Коуровская тетрадь. Представляет собой всемирно известный сборник нескольких тысяч нерешённых задач в области теории групп. Издаётся с 1965 года с периодичностью в 2-4 года. Выпускается на русском и английском языках.

Долга любить нет. Есть только свобода любить, и эту свободу можно открывать в себе снова и снова. Владимир Леви