Колокольчик

В странном оцепенении, чем-то похожем то ли на кому, то ли на кошмарный сон, Цзян Чен пробыл около двух недель. Лишь после разум потихоньку начал осознавать, что он лишился последнего члена своей семьи. Кроме Цзинь Лина, разумеется, но племянник, любимый маленький комочек, оставшийся от А-цзе, все равно был Цзинем. Не Цзяном. Он остался один. Без матери и отца, без старшей сестры и брата. Без этого осознания ему было… не легче, нет — но оцепеневший разум был лучше, чем болезненная, кровоточащая рана на том месте, где раньше были родственные связи. Потому что вместе с осознанием потери пришли запоздалые раскаяние и вина. Что сказала бы А-цзе, если бы узнала, что он участвовал в убийстве их брата? Она бы наверняка расстроилась. С чего он вообще взял, что в смерти Янли есть вина Вей Усяня? Сестра никогда не была трусихой. И слабой, что бы кто ни говорил. Вей Ин был их братом — а она была их старшей сестрой. Обязанность старших — защищать младших. Так говорила матушка. Почему он обвинил в смерти Цзе-цзе брата? Он ведь знал, что меч, сделавший это, принадлежал совершенно другому человеку. Знал. Видел своими глазами того недомерка, что решил напасть на Вей Ина со спины, и ведь тоже дернулся тогда вперед — оттолкнуть, защитить. Янли просто успела первой. Цзян Чен знал — то же самое сестра бы сделала и для него. И они бы оба — для нее. Это была въевшаяся в кости потребность защищать членов своего клана, своего ордена, так свойственная Юнь Мен Цзяну. Поэтому матушка, несмотря ни на что, спасла не только его, но и Вей У Сяня, поэтому отец, не задумываясь, вернулся в Пристань лотоса за матушкой, зная, что скорее всего умрет. Поэтому, в отличие от Гу Су Лань, которые первые пострадали от нападения Вэней, от первоначального состава Юнь Мен Цзяна осталось всего трое — старший ученик и два наследника. Нынешнее поколение, выпестованное в горниле войны, этого качества не имело. Возможно, позже что-то изменится, но пока что орден является лишь тенью себя прежнего — но видит это только Цзян Чен. В отличие от Гу Су Лань, где многое решали старейшины, Лань Лин Цзиня и Цин Хэ Не, где власть главы была абсолютной, в Юнь Мен Цзяне никто никогда не страшился высказать своего мнения главе, ткнув носом в ошибки. Раньше. Разумеется, грани никто не преступал, и свое место знал каждый, однако в случае необходимости даже самый младший и слабый из адептов мог высказать свои сомнения и быть уверенным, что его выслушают. Именно поэтому их всегда учили подмечать мелкие детали и говорить строго по делу. Сейчас же члены ордена слишком его боятся, и даже помыслить о возражениях не могут. И поэтому ему до одури страшно и мерзко — каким примером для подражания он может выступать, если самолично привел смерть к порогу брата, обесценив этим жертву своей А-цзе? Он мог бы оправдать себя тем, что смерть Ян Ли разрушила его разум так же, как и Вей У Сяня, но наставники учили его лучше, чем прятаться в жалких оправданиях. Это смягчало, но никоим образом не убирало его вину. Поэтому стоило задуматься — а почему так вышло? С чего бы он, пусть и не образец благоразумия и добродетели, как его отец, решил обвинить во всем Вей Ина? В какой момент его разумом завладела эта странная навязчивая идея, откровенно глупая, если честно? Он ведь не эти пугливые твари, что зовут себя заклинателями, и не обыватель, чтобы любое плохое событие в своей жизни обязательно связывать со Старейшиной Илин. Матушка была бы им разочарована. Цзян Чен буквально наяву видел, как Юй Цзы Юань поджимает губы и сурово хмурится с едва заметным разочарованием в глазах. Матушка, хотя и называла Вей Ина нарушителем спокойствия и извечной проблемой, что однажды навлечет беду на орден, делала это скорее по привычке. В ее ворчании никогда не было злобы — ну, за исключением тех случаев, когда У Сянь действительно серьезно косячил. Подтверждением этого был тот простой факт, что за все время своего проживания в Пристани Лотоса тот познакомился с Цзы Дянем только когда пришли Вэни, да и то не в полную силу. Да и неужели матушка, если бы действительно ненавидела Вей Ина так сильно, как пыталась это показать, не нашла бы способ выжить того из Юнь Мена, не смотря на все сопротивление отца? Но она не только этого не сделала, но и терпела его рядом, позволяя обедать за главным столом наравне со своими детьми, и жить в главном здании, в крыле кровных членов клана Цзян, и далеко не на правах слуги. Она бы никогда не признала это не то что вслух, но даже самой себе. Мать никогда не была нежной, просто не умела, наверное. Однако при всем при этом, вот парадокс, больше всего ненавидела людей, склонных к самообману. Хотя, возможно, Юй Цзы Юань прекрасно понимала эту свою черту характера, потому и ненавидела? Поэтому Цзян Чен и решил, как бы больно это не было, разобраться — в чем причина, по которой он настолько потерял благоразумие. В отличие от Вей У Сяня, чей разум был подточен демоническим совершенствованием, смертью тех, кого он поклялся защищать, Стигийской тигриной печатью и всеобщей травлей, у Цзян Чена таких дестабилизирующих факторов не было. Это не означало, что стресс и давление на него было меньше, ни в коем случае, однако помимо дикой, всепоглощающей ярости, связанной со смертью сестры от руки «союзника» … Откуда бы взяться полубезумной уверенности, что во всем виноват Вей Ин? *** Первое, что узнает Цзян Чен — за упавшую пелену с глаз ему снова нужно поблагодарить брата. И сестру. Все эти дни, не осознавая особо, он зачем-то таскал с собой Чень Цин и колокольчик сестры. Флейта, проклятый темный артефакт, прекрасно поглощает темную энергию, которой, похоже, вокруг Цзян Чена скопилось слишком много. Колокольчик сестры, все это время не сдерживаемый его духовной энергией, тихонько звенел, разгоняя туман в сознании. Второе, что ему становится известно — кто-то каким-то образом повредил его личный колокольчик, и артефакт перестал выполнять свои прямые функции. Он мог оставить колокольчик лишь в двух местах — в личных покоях в Пристани Лотоса и в Башне Кои в редкие свои посещения. Не от большого доверия — но даже матушка не брала колокольчик в купальни, хотя была тем еще параноиком. Тот не был оружием, а лишь средством защиты разума, и далеко не самым сильным. И даже не всем известным, если быть честным. Поэтому неудивительно, что колокольчику Цзе-цзе понадобилось столько времени, чтобы рассеять… что бы то ни было. Из второго проистекало третье — в этом опять каким-то образом замешан Лань Лин Цзинь. Кто больше всего на свете хотел получить Стигийскую Печать? Лань Лин Цзинь. Кто всегда был первым в обвинениях Вей Ина? Лань Лин Цзинь. Кто удерживал остатки Вэней в качестве рабов, положив начало конфликту с Вей Ином? Ну надо же! Снова Лань Лин Цзинь. Из-за кого его брату, словно какой-то бродячей псине, пришлось скрываться в проклятом могильнике? Кто устроил ему засаду, едва не убив? И тут Лань Лин Цзинь отметился, представьте себе! Кто потребовал уничтожения Вэнь Нина и Вэнь Цин, кто созвал эту гребаную конференцию под каким-то надуманным предлогом, кто распространял эти мерзкие слухи о Вей У Сяне, Цзе-цзе, всей его семье и их отношениях? Кто никак не хотел оставить его брата в покое, несмотря ни на что? Если задуматься, каждый более-менее крупный скандал, касающийся Старейшины Илин, так или иначе был связан с проклятым Лань Лин Цзинем. Кстати о проклятиях… Если он не ошибался, Цзинь Цзы Сюнь две недели назад был все еще жив. Едва-едва, но жив. Вей Ин мертв. Не пришло ли время прояснить спор, возникший между ними? *** От широкого и далеко не дружелюбного оскала Цзян Чена стражи ворот Башни Кои шарахнулись так, будто бы прибыл не глава ордена Юнь Мен Цзян, а восставший из мертвых Старейшина Илин. Впрочем, учитывая, насколько кровожадным был этот оскал, и как перло от мужчины той самой тьмой, что обычно окутывала Вей У Сяня… ничего удивительного. И нет, Цзян Чен не встал внезапно на путь демонического совершенствования, Чень Цин справлялась сама, чутко реагируя на состояние нового владельца. На требование увидеть Цзинь Цзы Сюня ему ответили, что тот не слишком хорошо себя чувствует. — Ах не слишком хорошо себя чувствует? — жутко улыбнулся Цзян Чен, ощущая, как вокруг него начали потрескивать молнии. — А что такое? Неужели проклятие не развеялось? Цзинь Гуан Яо, который встретил его вместо своего явно струсившего отца, нервно сглотнул. Отчасти Цзян Чен его пожалел — принять на себя удар от разгневанного главы ордена Юнь Мен Цзян было явно выше его способностей, даром что присяжным братом у того является Не Мин Цзюэ. Однако никакая жалость сейчас остановить его не могла — почуявший слабину противника мужчина пер вперед с силой лютого мертвеца, ощутившего добычу. Остановить любого из членов клана Цзян от своей цели, какой бы недостижимой та ни была, просто-напросто невозможно. Хоть что-то от отца он перенял. (В простонародье это, в общем-то, называлось бараньей упертостью. Цзяни же дипломатично обзывали эту черту своего характера целеустремленностью). — Ясно, — все так же улыбаясь, фыркнул мужчина, не позволяя Гуан Яо даже рот раскрыть. — Проведешь меня к нему. Хочу пожелать ему скорейшего выздоровления. — Ах, отец приказал… — Я не спрашивал. Я утверждал. Ты проведешь меня к нему. Или я найду его сам, выволоку на главную площадь города, раздену и подробно объясню всем желающим, почему это сделал, — уточнил Цзян Чен, поглаживая большим пальцем прохладное кольцо Цзы Дяня. — Я по-любому это сделаю, однако у Башни Кои есть шанс избежать ненужных разрушений. — Глава Ордена Цзян, зачем ворошить прошлое? Цзинь Цзы Сюнь совершил ошибку, в которой теперь раскаивается, — попытался сгладить ситуацию низенький мужчина. — Так пусть ответит за свои ошибки. Лично. Почему за него должны были заплатить другие люди? — вопросительно изогнул бровь Цзян Чен, ощущая, что еще немного, он все вокруг разнесет. Ситуация отчего-то до боли напомнила клан Вэнь. Вей Ин, это ты увидел тогда, давным-давно? Новый орден Вэней прямо под носом остальных заклинателей, такой же бессовестный, мерзкий, не желающий признавать свои ошибки и считающий себя центром Вселенной? У Вей У Сяня была хорошо развита интуиция. Умудрился же он как-то в свое время найти среди всего сборища псов-Вэней во время соревнований единственного достойного того символа, что те носили? Нужно было еще тогда, наплевав на все, поступить так, как подсказывало сердце, а не разум. Вей Ин никогда не ошибался в своей оценке людей. Ведь даже Цзинь Цзы Сюань, которого тот терпеть не мог, изначально не вызывал у брата отторжения. Только когда тот задел А-цзе, и появилась эта неприязнь. В данный момент Цзян Чен почти хотел, чтобы Цзинь Гуан Яо отказался. *** О том, что глава ордена Цзян, кажется, сошел с ума после смерти Старейшины Илин, Лань Сичень узнал постфактум — когда всю Поднебесную всколыхнула история о том, как злющий, словно стая лютых мертвецов Цзян Чен разнес половину Башни Кои, забрал племянника в Пристань Лотоса, и, кажется, готов объявить Лань Лин Цзиню полноценную войну. Лань Сичень, слишком занятый до этого братом, решившим, кажется, отправиться вслед за Вей У Сянем, с удивлением слушал истории одна чудней другой. О том, как мужчина с мечом в одной и кнутом в другой руке заставил одного из членов клана Цзинь принести извинения его брату за клевету, а потом тем самым кнутом отвесил десять ударов, после которых Цзинь Цзы Сюня едва не похоронили. О том, что Цзян Чен громогласно, во всеуслышание заявил о том, что какая-то тварь из золотого ордена вмешалась в его разум, повредив при этом защитный артефакт, и буквально заставила пойти войной на брата. А еще — вернуть все записи и артефакты, что были похищены из пещеры его брата. Потому что, пусть старейшина и разорвал связи с Юнь Мен Цзяном, к ним он имел хоть какое-то отношение. Лань Лин Цзинь же вообще никакого отношения к покойному не имел, так что будьте добры. В том, что Цзян Чен после всех свалившихся на него несчастий таки тронулся умом, Сичень сомневался, а вот в том, что тому стало что-то известно — нет. Благоразумия, вопреки сложившейся репутации, тот никогда не терял, и даже во время Аннигиляции Солнца, уничтожая членов ордена Вэнь как одержимый, оставался в своем уме и никогда не срывался в беспричинный неконтролируемый гнев. Главное слово тут — беспричинный. Что-то случилось. Что-то, что привело яростного главу ордена Юнь Мен Цзян в самое настоящее бешенство. Ему интересно. И отчего-то страшно. *** Лань Лин Цзинь, кажется, собрал каждый кусочек разбившейся Стигийской тигриной печати, даже самый крошечный. Даже так от этих кусочков веет столь явственной злобой, что держать эту гадость не то, что в руках — ближе чем в паре метров от себя не хочется. И это на нее налеплена целая куча сдерживающих печатей. Вей Ин как-то умудрялся с ней прожить едва ли не в обнимку никак не меньше пары лет. У Цзян Чена от одного взгляда на печать Золотое Ядро в груди начинает леденеть. Как его брат сумел научиться игнорировать это жуткое ощущение, напоминающее угасание? Или… ему не нужно было учиться? От одной мысли о том, что у Вей Ина могло не быть золотого ядра становилось дурно. Если задуматься, с Вэнь Чжао всегда находился Сжигающий Ядра. Вряд ли Усянь не сопротивлялся бы так сильно, как только мог, да и упустил бы сынок Вэнь Жо Ханя возможность отомстить тому за все причиненные неприятности? Если рассматривать все с этой точки зрения, внезапно все становится на свои места. У Вей Ина, скорее всего, действительно не было выбора. Но почему он ничего не сказал? Не всем вокруг, но хотя бы ему с А-цзе. Почему? Но все догадки разбиваются о жестокую, суровую реальность. Суй Бянь, узкий клинок со знакомой ярко-алой вызывающей кисточкой, меч, который запечатал сам себя и который никто так и не смог вытащить из ножен… Словно издеваясь, сверкал лезвием в его руках, игриво пуская солнечные зайчики на потолок. Меч, запечатавший себя, определял хозяина по одному из двух критериев — душе или… золотому ядру. Именно поэтому мечи реагировали на призрак своего хозяина. Именно поэтому труп владельца все еще мог пользоваться своим оружием. И, так как Цзян Чен явно не был одержим своим братом, логический вывод был только один, и этот вывод ему совсем не понравился. Не понравился настолько, что это едва не вогнало его в отклонение ци. Ядро в его груди… Принадлежит Вей Ину. Из всех людей, способных хотя бы теоретически выполнить столь сложную и безумную операцию как пересадка золотого ядра, была только Вэнь Цин. Он помнил смутно ее теоретические выкладки о возможности подобного, взбудоражившие мир заклинателей и вызвавшие у консервативных стариков едва ли не припадок. Они все в один голос кричали, что подобное невозможно. (Глупость. Возможно все, если постараться. Вопрос лишь в цене. Ему ли, с девизом своего ордена, этого не знать). Почему Вей Ин ничего не сказал? Да, Цзян Чен бы разозлился. Скорее даже, пришел бы в неконтролируемое бешенство, и они бы наверняка подрались, разругавшись в пух и прах, но это было привычно. Они бы снова помирились. Пусть и времени бы это скорее всего заняло больше, чем обычно. Зато теперь, наконец-то, спустя столько времени он понял, почему Вей Усянь с такой готовностью отозвался на просьбу Вэнь Цин и почему так озлобился, когда Цзян Чен попытался заставить его отказаться от защиты остатков клана Вэнь. Они оба умели быть благодарными. И, если дела с остатками Вэней действительно обстояли так, как говорил брат, то не удивительно, что пройти мимо тот не смог. Тот редко держал зло на людей, причинивших ему вред, и в ярость приходил только в том случае, если задевали дорогих ему людей. Бестолковый идиот, носящий сердце в рукаве. Если вспомнить, остатки Вэней вызывали жалость даже у него. Кто там был? Несколько десятков стариков, слабеньких заклинателей среднего возраста, не достигших стадии Формирования Ядра, и ребенок пары лет отроду. Из всех них только Вэнь Цин да Вэнь Нин действительно были теми, кого можно назвать заклинателями, но далеко не угрозой. Кто из этой парочки был опасен? Вэнь Цин, целительница с соответствующим менталитетом, которая мастерски умела защищаться, но никогда бы не напала, только если бы от этого не зависела жизнь ее родных или пациентов? Или Вэнь Нин, который, даже будучи лютым мертвецом, умудрялся быть воплощением стеснительности и мягкости, что уж говорить о том времени, когда тот был жив? При этом оба они стеной бы встали на защиту близких. Хотя почему — бы? Они и встали. За что оба поплатились. Но… Если задуматься… Предоставил ли Лань Лин Цзинь какие-либо доказательства того, что Вэни были уничтожены? Этот клан солгал уже о столь многом, что Цзян Чен уже ни в чем не уверен. Да и, если подумать… Как «удачно» Вэнь Нин напал на всех тогда в Башне Кои. Для Лань Лин Цзинь удачно, разумеется. И как странно, что Вей Ина тогда рядом не было — если тот действительно к тому моменту настолько обезумел, как говорил Цзинь Гуан Шань, то разве бы не стал присутствовать при расправе? Ведь, даже будучи одержимым жаждой убийства, к своим жертвам Вей Ин всегда приходил лично, чтобы те знали, кто станет их смертью. Он никогда не прятался, всегда четко и прямо заявляя о своих деяниях во всеуслышание без малейшего колебания и стыда. Брат, несмотря на то, что не чурался подлых и грязных приемов, в подобных вопросах всегда был открытым. Поэтому то, что во время буйства Вэнь Нина в Башне Золотого Карпа Вей Усяня нигде не было видно и слышно, было весьма показательно. Если припомнить нрав Девы Вэнь… С той сталось бы опоить брата, или обездвижить любым другим способом, чтобы уйти — будь Усянь в сознании, те бы не смогли покинуть Курганы. Никогда. И, скорее всего, это тоже сыграло свою роль в срыве Вей Ина. Но, возвращаясь к вопросу о брате и сестре Вэнь… Действительно ли те были уничтожены, как это было заявлено? Или Цзян Чен, когда выбивал из Лань Лин Цзиня вещи брата, просто до тех не добрался? Может быть и так. Яйца, в конце концов, не складывают в одну корзину. Цзян Ваньинь разнес только примерно половину Башни. Было еще много мест, в которых он не побывал. Мало кто из заклинателей знал, что помимо лотосов, Юньмен славился своими псарнями. Собак Цзяни традиционно поголовно любили, а те в ответ всегда беспрекословно слушали тех, в ком была кровь их клана, и даже зарычать в их сторону не смели, бесспорно признавая вожаками. Уже поэтому подозрения матушки были беспочвенными — Вей Ин до смерти боялся собак, и Цзян Чен помнил виденные в детстве шрамы от их укусов, поэтому брат никак не мог быть сыном Цзян Фэнь Мяня. Сейчас он это понимал, но когда-то… он не был в этом уверен. Так вот, собак было в их псарнях бесчисленное множество, и самых разных видов — начиная от мелких псин, занимающихся ловлей вредителей вроде крыс, и заканчивая настоящими свирепыми тварями, способными в одиночку разорвать не меньше десятка лютых мертвецов. Когда Вэни сожгли Пристань Лотоса, их всех было до безумия жаль — большая часть погибла, задохнувшись от дыма или сгорев в огне, однако те самые свирепые твари выжили, вырвались из своих загонов и сбежали в лес, после чего стали еще одним кошмаром для Вэней — создания, которых Усянь иначе, чем адскими псами, не называл, прекрасно запомнили обидчиков, и мстили со всей безумной яростью, на которую только была способна свора, потерявшая вожака. В чем-то брат был прав — собаки имели отчасти демоническое происхождение, поэтому были почти неуправляемы, и признавали одного только отца. Они были практическими неутомимы, способны бежать наравне с заклинателем, летящем на мече (причем не каким-то слабосилком, а главой ордена), чуяли свою добычу за пару сотен километров, а если уж та была ранена, и псы попробовали ее кровь, то от них вообще не было безопасного расстояния. Плюс ко всему, интеллект у них был близок к человеческому, а по мнению Цзян Чена, многих заклинателей даже превосходил. Ваньиню пришлось приложить огромное количество усилий после войны, чтобы отловить и подчинить себе одичавших, озлобившихся псов, которых после Аннигиляции Солнца осталось всего пятеро, из которых всего одна была сукой. По иронии судьбы, именно эта сука, которую отец ласково когда-то называл Птичкой, в свое время очень тепло относилась к Вей Ину, наверное, считая его одним из своих щенков (возможно, умная собака уже тогда ощущала склонность Усяня к демоническому пути), чему тот был совсем не рад. Конечно, Вэни — это не Вей Ин, однако они долгое время жили рядом с ним, впитали его запах, его силу, его сущность. Одного из них он фактически создал, так что для Птички не будет проблемой найти то, что принадлежит брату. Стоило только сказать суке, что нужно найти собственность Усяня или то, что от нее осталось, и та вскочила, готовая к долгой охоте. *** Большой наивностью было думать, что подойти к Пристани Лотоса в частности и всему Юнмену в целом с воды просто. То, что псы из клана Вэнь так легко смогли пройти на кораблях объяснялось только тем, что сделали они это неожиданно. Будь у Юнь Мэн Цзяна хотя бы десяток минут — и искали бы адептов ордена где-нибудь на самом дне. И не факт, что нашли бы. Не даром Пирс Лотоса так легко удалось отвоевать назад, и дело было не только в мертвецах, поднятых Вей Ином. Юнь Мен Цзян и практически все люди, находящиеся под защитой ордена, с давних времен поклонялись богу темных вод. (На самом деле тот был демоном, что клан Цзян прекрасно знал и скрывал. Незачем дразнить гусей. И именно поэтому его нужно было ПРОСИТЬ о защите). Сейчас у Цзян Чена гораздо больше, чем десяток минут. За всю свою жизнь он обращался к Владыке черных вод не больше десятка раз, и всего лишь второй делал это лично, а не во время традиционных ритуалов подношений. Их бог-демон слышит его просьбу. Вода в озере мгновенно темнеет, как после бури. Подувший слабый ветерок создает рябь на воде. Пришедшим со злыми намерениями лучше не знать, каких чудовищ скрывает в себе вода. Водная бездна по сравнению с этим — мелочь. И тем страшнее, что почти полностью покорная воле Цзян Чена. И, неожиданно, в каком-то странном порыве, он просит-молит: «Прошу, Владыка черных вод, если Вей Ин… Если его душа все еще существует… Если есть хоть маленький шанс… Пусть его дух придет домой, в Пристань Лотоса. Или найдет окончательный покой». *** Колокольчик Янли все еще в его руках. Цзян Чен так и не нашел в себе сил расстаться с ним. В его голову пришла идея. Немного странная, вряд ли осуществимая… (Девиз его ордена — попытка невозможного. Не стоит забывать об этом). Он знает, что заклинатели, словно паломники, тянутся на гору Луацзан в попытках призвать дух Старейшины Илин. Он так же знает, что у них ничего не получается. Не удивительно — Вей Ин всегда был упрямым, что ему приказы каких-то мелких букашек. В этом мире единственная, кто имел шанс дозваться до души Вей Усяня — или ее остатков — была А-цзе. Поэтому, возможно — только возможно — он откликнется на ее зов. На кусочек духовной силы, что остался в колокольчике. Вот только сам Цзян Чен никогда не был хорош в Призыве, а уж в столь сложном, как этот… Шансов у него не было, он это прекрасно осознавал. Однако был один человек, которому это по силам — возможно, единственный во всей Поднебесной. Лань Ванцзи. Другое дело, что причин помогать у него вроде бы как не было, но Цзян Чен помнил, кто унес полубезумного Вей Ина из Безночного города. Тогда причин помогать у Нефрита клана Лань тоже не было, однако он это сделал. Уже показатель того, что брат что-то для него да значил. Связаться с помощью письма с тем не получилось ни с первой, ни со второй, ни с тридцать второй попытки. Но Цзян Чен умел быть упорным. Очень упорным. Более упорным, чем сам Вей Ин, хотя в последнее многим наверняка было бы тяжело поверить. И если Лань Ванцзи не собирался отвечать, то Цзян Чен не постесняется прийти и лично выразить просьбу. Тем более, что умница Птичка прекрасно выполняла свою работу, и помимо почти десятка трупов, найденных ею в бассейне с кровью в пещере Вей Ина, и сильно обожженного женского тела, скинутого на все те же Курганы, она с завидным упорством рвалась в два места — во все ту же злополучную Башню Кои и… Гу Су. Последнее, если честно, неожиданно. Или ожидаемо? Гу Су Лань — праведный орден. Цзян Чен не помнил, чтобы среди убитых Вэней был ребенок. (Интересно, как бы отреагировал Чифен-цзунь, если бы под его саблю попал малыш лет четырех? Почему-то мужчине казалось, что не очень хорошо). Мог ли кто-то из Ланей пожалеть ребенка и забрать с собой? Вполне. Сам же Лань Сичень и мог. Как и Лань Цижень. Старик, не смотря на нелюбовь к Вей Ину, не стал бы смотреть, как убивают невинное дитя. А может быть, Вей Ин сам и передал ребенка Лань Ванцзы раньше, еще до осады. Слишком уж сильно он его любил, чтобы так просто сдаться и умереть, оставив почти что сына на растерзание заклинателям. Если бы брат знал, что за его спиной находится ребенок, он сражался бы в сотню, в тысячу раз яростнее. Не обязательно победил бы, но заклинателей бы погибло гораздо больше, чем могут себе представить остальные. Поэтому ребенка либо не было на Луацзан, либо он был надежно спрятан. Это отчасти вызывает облегчение — крови невинного ребенка на своих руках Цзян Чен не хотел. Ни один заклинатель, если он действительно имеет хоть какие-то принципы, не поднимет руку на дитя. Поэтому, предав все найденные тела огню, он решил, что сперва все же добьет несчастную Башню, а уж потом отправится в Гу Су. (Вэни были огнем, и хоронили своих людей в огне. В какой-то мере, это было уважением. Даже Вень Жо Хань, какой бы тварью не был, предал тела их родителей огню. Сколько в этом было насмешки, а сколько — того самого уважения, известно лишь бывшему главе ордена Вэнь). То, как охранники начинают бегать, словно безголовые курицы, стоит им увидеть отблески молний Цзы Дяня бесконечно веселит, причем не только его самого, но и Птичку, что многое говорит о заклинателях Лань Лин Цзинь — даже собака их презирает, пусть и очень умная. Кого те боятся сильнее — не ясно, так как при желании Цзян Чен вполне может ехать на Птичке верхом без особых на то проблем, и клыки, торчащие у нее изо рта, вполне могут посоперничать длинной с ладонью взрослого мужчины. Встречающего его Гуан Яо, пепельно-серого цвета, больше похожего на мертвеца, ему вновь жаль. Его отец — бесчестный трус, выставивший сына на линию огня. Цзинь Гуан Шань вызывает у Ваньиня только презрение. Его отец никогда бы не стал прикрываться кем-то от опасности, особенно — своей семьей. И матушка — тоже. Поэтому вместо приветствия или хотя бы его подобия Цзян Чен только скривил губы в насмешке и с явно отразившейся жалостью в глазах спросил: — И как долго ты будешь подстилкой своего отца? У проститутки, право слово, достоинства больше, чем у тебя. Птичка, ищи! Он умеет жалить, и очень больно. В конце концов, завуалированные оскорбления были коньком Вей Ина, и с кем, как вы думаете, он тренировал эту способность? Их роли были распределены очень хорошо — прямолинейный взрывной Ваньинь, жизнерадостный насмешник Вей Ин и мягкая, понимающая Янли. Но при необходимости они могли целиком скопировать манеру поведения другого, полностью и до мелочей. Маска насмешника Усяня, точно бьющего в больные места и не замечающего этого, как раз сейчас к месту. Гуан Яо может быть хоть лисой, хоть змеей — не важно. У него, несмотря ни на что, есть гордость. А так как Цзян Чен — прямолинейный и взрывной, он говорит только то, что видит, честно и открыто, без какого-либо подтекста. Это очень забавно, когда тебя считают… не глупее чем ты есть, нет. Но… Наивнее? Невиннее? Честнее? Правильнее? Как правильно это назвать? Он глава Ордена Цзян. Не Гу Су Лань. Он сколько угодно может не любить эти методы, но он умеет ими пользоваться. Однако в этот раз оказывается очень приятно накормить кого-то его же ядом. *** Это даже в мыслях звучит абсурдно — из всех людей (нелюдей? К кому отнести разумного лютого мертвеца?) он меньше всего на свете ожидал, что будет спасать однажды Вэня. Причем давно дохлого и конкретно этого, и даже наличие у того разума Цзян Чену не очень помогает от небольшого когнитивного диссонанса, который настиг его уже в Пристани Лотоса. Этот самый конкретный Вэнь сейчас больше похож на марионетку, у которой обрезали все ниточки, что очень странно — он не буянит, как обычный лютый мертвец, но и признаков сознания не проявляет. Ваньинь даже представить себе не может, что нужно было сделать с лютым мертвецом, чтобы тот выдал такую реакцию — вернее, полное ее отсутствие. Вот всю бы энергию Лань Лин Цзинь, да в мирное русло… Цены бы им тогда не было. Но мечтать не вредно. Оставлять же в Юньмене бомбу замедленного действия у него нет ни малейшего желания, поэтому, прежде чем отправиться в Гу Су, он почти с неделю бьется над мудреными печатями, вырезанными прямо на теле Вэнь Нина. Большим извращенцем он себя никогда не чувствовал и вряд ли когда-нибудь почувствует — от половины его действий отчетливо отдает как минимум некрофилией, про гомосексуализм он даже не упоминает. Правда, кто больший извращенец — он сам или тот, кто наносил эти печати — большой вопрос. Впрочем, может быть, тот не извращенец, а оригинал с кошмарным чувством юмора. Почему-то это напоминает ему Вей Ина. А что, вполне в духе брата была подобная похабщина — поставить узел, с помощью которого можно снять печать, прямиком на член. Был бы Вэнь Нин живым, Цзян Чен бы его даже пожалел — это должно было бы быть адски больно, однако мертвецы боли не чувствуют. Они вообще почти ничего не чувствуют, к его большому счастью. Впрочем, кое-что Вэнь Нин явно чувствует, и это что-то — смущение. И пусть лицо у мертвеца краснеть не способно, широко распахнутые глаза с совершенно оленьим выражением весьма красноречивы. От этого взгляда Цзян Чен чувствует себя еще большим извращенцем, и из-за этого смущается сам. А когда он смущается, он почти всегда злится. Поэтому мужчина кидает в мертвеца одеждой, и почти рыча приказывает, отворачиваясь: — Одевайся! К его огромному счастью, Вэнь Нин ничего не говорит, и по звону цепей становится понятно, что он послушно выполняет его приказ. — Глава… ордена… Цзян… — спустя некоторое время раздается тихий голос за его спиной. Он звучит пока прерывисто и неуверенно, словно Вэнь Нин пока не совсем вспомнил, как это делается. Вполне возможно, что именно так оно и есть. — Скажите… господин Вей… действительно…? — Да, он мертв, — грубовато отвечает Цзян Чен, поворачиваясь к мертвецу. На лице у того — знакомое выражение. Примерно такое же заклинатель каждое утро видит в зеркале. — Тебе рассказали? — Глава ордена… Цзинь хотел… чтобы я знал, что у меня… больше нет хозяина. И… семьи тоже. Цзян Чен все еще помнит, что сделал Вэнь Нин. Однако сколько в этом вины его самого, а сколько — Лань Лин Цзиня — большой вопрос. Если даже сама А-цзе не винила ни Вей Ина, ни Вень Нина, то из всех живущих только у Цзинь Лина есть на это право. Но его племянник еще слишком мал, чтобы что-либо понимать, поэтому Ваньинь заставляет себя не обращать на это внимание. Когда придет время, А-Лин сам сможет решить, что ему делать. Поэтому Цзян Чен позволяет себе… посочувствовать мертвецу. Он обречен существовать в полном одиночестве до тех пор, пока его тело не будет окончательно и бесповоротно уничтожено. Зная Вей Ина — это произойдет очень, очень нескоро. Да и… — Мальчик жив. Он в Гу Су, — бросает Цзян Чен, наблюдая, как неподвижное лицо Вэнь Нина, хотя все еще застывшее неживой маской, освещает робкая надежда. — Скорее всего, за это ты можешь поблагодарить Лань Ванцзы. — А-Юань жив? — от надежды в голосе нежити ему почти неловко. Он утвердительно кивает, и в глазах напротив вспыхивает радость, делая чужое неподвижное лицо почти живым. Это неожиданно красиво, потому что потускневшие, поблекшие после смерти глаза наливаются сочной зеленью, и, если забыть о слишком бледной коже и темных нитях вен, почти незаметно тянущихся вдоль шеи и скул, Вэнь Нин может сойти за живого. — Возможно, скоро вы сможете увидеться. Только возможно, я ничего не обещаю, — предупреждает Цзян Чен, но, кажется, даже этой малости достаточно для мертвеца. Тот падает на колени, и, прижимаясь головой к полу, тихо шепчет: — Благодарю за милость, глава ордена Цзян. И это отчего-то еще более неловко, чем когда Ваньинь снимал печать. *** Последнее, что Лань Сичень ожидает — это появление в Облачных Глубинах главы ордена Цзян. Уж точно не после его последнего рейда в Башню Кои, после которой заиками стали не только стражники, но и пара адептов Гу Су, находящихся в Лань Лине по поручению. Мальчишек Сиченю откровенно жалко — попасться под руку взвинченному Цзян Чену ничуть не лучше, чем Не Минцзюэ, и, откровенно говоря, в дурном настроении оба становились настоящим кошмаром. Впрочем, ничего удивительного в этом нет, ведь матерью старшего брата была заклинательница из Мейшан Юй, и, если он не ошибался, приходилась мадам Юй довольно близкой родственницей. Иногда он задавался вопросом, что в характере даге было от клана Не, а что — от Мейшан Юй. Но размышление о влиянии крови можно оставить на потом. Есть дела поважнее. В конце концов, родные Облачные Глубины слишком дороги Сиченю в их первозданном состоянии, и еще один ремонт так скоро после предыдущего проводить совсем не хотелось. Как и войти в историю Гу Су Лань как глава Ордена, при котором Облачные Глубины перестраивались целых два раза. — Глава Ордена Цзян, добро пожаловать, — тепло улыбается он мужчине, усилием воли сдерживая себя от нервной дрожи. В глазах напротив танцуют знакомые фиолетовые искры, и в целом от Цзян Ваньиня пахнет духотой вот-вот начавшейся грозы. Сам мужчина смотрит на него чересчур внимательно, с потрескивающей едва ли не физически яростью. Несмотря на то, что Лань Сичень привык к темпераменту Не Минцзюэ и не боялся его, это было другим. Даге никогда не смотрел так на него. Он никогда не смог бы причинить Лань Сиченю вред. Ваньинь же напоминает настороженного зверя, готового вцепиться в глотку при любом неосторожном движении. На Сиченя никогда и никто так не смотрел. Что он сделал, чтобы заслужить подобный взгляд от него? За своей растерянностью он фактически пропустил чужое приветствие, и понял, что непозволительно отвлекся на свои мысли, когда в чужих глазах вместе с нетерпением вспыхнуло недовольство. Пока едва-едва, как тлеющие угли, но готовые в любой момент обернуться ревущим пожаром. — Прошу прощения, глава ордена Цзян, кажется, в последнее время от навалившихся забот мой разум утратил свою остроту. Не могли бы вы повторить? — неловко откашлявшись, попросил Лань Сичень, чувствуя, как нагреваются щеки. Боги, как неловко! В последний раз так стыдно Сиченю было лет пять назад, когда Минцзюэ, посмеиваясь, рассказывал о похождениях опьяневшего с одной чашки старшего Нефрита. — Могу я встретится с Лань Ванцзы? У меня есть к нему важное дело, — терпеливо повторяет Цзян Чен, и неожиданно в его голосе мужчине мерещится то ли гул моря, то ли рокот сошедшей с гор лавины. — Прошу прощения, но зачем вам Ванцзы? — Сичень совершенно не готов к такому повороту. — И, честно говоря, не думаю, что это возможно. Ванцзы не слишком хорошо себя чувствует… — По семейным, — отрезал Цзян Чен, и заклинатель чувствует в интонациях странную насмешку. — Я уверен, не смотря на плохое самочувствие, второй молодой господин Лань согласится со мной встретиться. Просто передайте ему, что я пришел поговорить о своем племяннике и его… «матери», он поймет. От слова «мать» веет даже не насмешкой, а самой настоящей издевкой. — Какое отношение Ванцзы имеет к вашему племяннику и покойной мадам Цзян? — растерялся Лань Сичень. — Просто передайте ему мои слова, Цзеу-цзюнь. Сиченю очень не хочется этого делать. Почему-то ему кажется, что его младшему брату это принесет новые страдания. Однако чужие глаза смотрят требовательно, жестко, почти ранят своими чувствами, и от этого становится страшно. Цзян Чен всегда казался воплощением грозового облака, столь же резкий, быстрый и смертоносный, как молния, но сегодня мужчина впервые ощущает, как его неуклонно, неумолимо захлестывают тяжелые соленые волны, стремясь утащить в самые глубины. Поэтому он, с вежливой улыбкой попросив главу чужого ордена немного подождать, нехотя идет в комнату брата. Ванцзы остается равнодушным ровно до того момента, пока Лань Сичень не передает ему слова Цзян Ваньиня. Последовавшая за этим реакция пугает первого Нефрита почти до смерти: его младший брат, и без того бледный, становится почти пепельным, а на обычно невыразительном лице появляется самое настоящее отчаяние. — Брат, нет! — и этот отчаянный крик, словно у птицы с перебитыми крыльями, ранит Сиченя в самое сердце. Он не улавливает момент, когда брат подрывается с кровати, не обращая внимания на в одно мгновения покрасневшие бинты. Подрывается — и почти тут же падает, однако ловит его не Лань Сичень, а неведомо как оказавшийся в комнате Цзян Ваньинь, который тут же разражается отменнейшей бранью, и самое мягкое, что сыпется из чужого рта в сторону его брата — «бестолковый, безмозглый придурок». — Не дергайся, идиот, ты чем слушал? Я же сказал, что пришел поговорить по поводу племянника. Я похож на изверга, который заберет ребенка у его отца? — отчитывает глава ордена Цзян Ванцзы, и у того постепенно светлеет лицо, а в глазах разгорается огонек слабой надежды. — Нет? И, кажется, в этом «нет» брата есть что-то еще, что-то, что слышит только Цзян Чен, из-за чего тот хмурится и смотрит так, будто бы Ванцзы сказал что-то оскорбительное. — В твоих глазах я опустился столь низко, что способен на месть ребенку? И Лань Сичень неожиданно понимает, о ком они говорят. Тот самый мальчик, А-Юань, которого Ванцзы принес после своего побега из Гу Су… — Брат, оставь нас одних, — просит его младший брат. — Но, Ванцзы… — слабо противится мужчина, понимая, что эту войну ему не выиграть — слишком знакомо ему это упрямство в золотистых глазах. — Прошу, брат. Со мной все будет в порядке. Он поддается и надеется, что не пожалеет об этом. *** Лань Ванцзы рядом с ним больше напоминает статую, высеченную из глыбы льда, однако это отличается от его обычного поведения — Лань напряжен, словно находится не в лодке, а как минимум в той самой пещере с монстром. Впрочем, спустя некоторое время Цзян Чен понимает, почему — кто, как не Ванцзы, может ощутить все буйство темной энергии в глубине вод? — Не беспокойся, оно не причинит вреда. Тот смотрит в ответ внимательно и едва заметно кивает. И, пусть ледяной статуей быть не перестал, больше не раздражал этой почти боевой готовностью. Уговаривать Лань Ванцзы не пришлось. Стоило тому только услышать его идею, и удержать от немедленного отправления в Пристань Лотоса удалось с большим трудом и помощью Лань Сиченя. Старший Нефрит вцепился в своего брата с таким отчаянием на лице, будто бы если он разожмет руки, тот исчезнет, и, как подозревал Цзян Чен, не без причины. В итоге, когда Лань Сиченя удалось оторвать от Лань Ванцзы, Ваньинь ощущал себя самым настоящим преступником — глаза у Ланя были на мокром месте, и выглядел тот ничуть не лучше своего брата. Поэтому, скрепя сердце, он дал тому талисман-приглашение с разрешением прибыть в Юньмен, если Ванцзы с ребенком не вернется в течение недели. От благодарного взгляда старшего Ланя было не по себе. И вообще, что-то уж слишком часто в последнее время его благодарили ни за что. Это уже, откровенно говоря, напрягало. Было что-то в этом… ненормальное. (Во что превратилась его жизнь, если чужая благодарность кажется странной?) *** То место, где находится его душа (или ее остатки?), очень… нехорошее. Что поделать, Курганы никогда не были приятным местом. Те окраины, на которых Вей Ин поселил остатки ордена Вэнь, ничто по сравнению с тем, что кроется в глубине. Это место еще при жизни оставило в его разуме отпечаток своего кошмара, после смерти же все стало гораздо хуже. Он почти постоянно тонет в алом мареве, пытающимся сожрать его, поглотить без остатка. Кто бы знал, что даже после смерти можно гореть словно заживо? То, что находится в глубине Курганов — живое, пульсирующее нечто, бьющееся, словно агонизирующее животное. Когда-то — когда он был еще жив — Вей Ин попробовал добраться до этого нечто. Говорили, когда-то в этой местности произошла страшная битва, оставившая после себя тысячи мертвых заклинателей, но никто не рассказывал, с кем эти заклинатели сражались. Даже Черепаха-Губительница, убивавшая на протяжении сотен лет, не собрала столько обиженной энергии. И не такой энергии. Эманации от Стигийской Тигриной Печати были темными. От Курганов же шла не просто темная — действительно демоническая энергия. Так вот, Вей Ин попытался — и не смог. После того, как ощутил чей-то взгляд, он, не колеблясь ни секунды, ушел. Это ощущение чужого взгляда преследовало его во снах-кошмарах, и снилось ему тогда такое… Ни есть, ни пить после этого он не мог, как и находиться возле живых, поэтому впоследствии отгородил маленький кусочек Курганов так, чтобы это нечто не могло туда проникнуть. Никто из заклинателей ведь и не сообразил, что самые сильные защитные заклинания были направленны как раз вглубь Курганов. Их Вей Ин боялся гораздо сильнее, чем кого-либо еще. Сейчас, после смерти, когда от него остался лишь крошечный огонек души, меньше всего ему хотелось становится частью всего этого. Казалось бы, мертвые не умеют бояться, но он — он боялся. Нечто то и дело рассматривало его со всех сторон, вкрадчиво подбираясь то с одного бока, то с другого, и иногда прикасалось к нему, отщипывая крошечные кусочки. Порой ему казалось, что он буквально слышит урчание, а затем нечто ненадолго отступало, кружа рядом, как гончая рядом с добычей, терпеливо дожидаясь, когда его защита снова ослабнет, а исчезнувшее кусочки — восстановятся. Мой, мой, мой без остатка, только мой, не его, а мой, мой, мой… Уйти, куда угодно, без разницы, только бы уйти из этого места, даже полностью развеяться без шанса на перерождение, но уйти от этого мерзкого, вечно голодного кошмара. Поэтому, когда порой он слышит Призыв, что играют заклинатели, он и рад бы откликнуться — пусть, пусть они развеют его душу целиком и полностью, он согласен уже даже на это — но нечто тоже слышит их зов, Вей Ин ощущает его нечеловеческий голод и желание поглотить, выжрать до последней капли каждую кроху энергии, и поэтому не откликается. Он не хочет становится причиной чьих-то смертей. Нечто в такие моменты, кажется, насмехается над ним, и Усянь почти слышит чей-то голос, низкий и жадный. Такой же, как он, похожий, такой же, такой, такой же… Наивный, светлый, сломанный, преданный, но все равно такой же, как он, как он, совсем как он, иди ближе, иди ко мне, пожалуйста, иди ко мне, стань моим, останься со мной, со мной, только со мной… Никто больше не нужен, только мой, мой, мой, совсем как он, как тот, другой, почему ты не хочешь остаться со мной? Совсем как он, другой, но такой же. Останься, будь моим, только моим, моим, моим… Под конец голос начинает звучать почти жалобно, как ребенок, у которого отобрали что-то очень ценное. В такие моменты он почти поддается, но потом нечто, уловив его слабину, набрасывается на него с жаждой человека, пробывшего в пустыне без воды неделю, и Вей Ин снова барахтается в алом мареве, пытающемся поглотить его, растворить внутри себя целиком и без остатка. Такой красивый, добрый, жертвенный… Ради других, всегда ради других, для другого, но не для меня, никогда не для меня… Останься, останься, только мой, такой же, как он, похожий, будь моим, моим, моим… И когда кажется, что от этого бесконечного кошмара не будет, никогда не будет спасения, что он навсегда останется рядом с этим безумным… Он слышит тихий-тихий звон колокольчика, смутно знакомый, будто из прошлой жизни, и тихий, женский голос ласково зовет его: — А-Сянь. Он не помнит, чей это голос, знает, что кого-то важного, и если бы мог плакать, то разрыдался бы, словно ребенок. — А-Сянь, пойдем домой, — зовет его женщина, и ему хочется, ему так хочется пойти следом за этим голосом, за тихим нежным звоном, и он дергается на встречу этому свету, и… Нечто вокруг него ревет, и в его нечеловеческом голосе слышится не голод, нет — самая настоящая первобытная ярость, тяжелая и густая, и все вокруг начинает пылать, пылать, пылать багровым, и от этого больно, почти невыносимо, и он кричит, не в силах выдержать… Колокольчик звенит все громче, надрываясь, и женщина, почти плача, зовет его с собой. — Пойдем, пойдем скорее отсюда, А-Сянь, тебе здесь не место. Тебя так ждут, пойдем домой, прошу, А-Сянь. — Не смей, не смей уходить! Ты только мой, мой, мой, я уничтожу их, их всех, и ты все равно останешься со мной, будешь моим, только моим, моим, моим! Он впервые четко слышит этот голос, и его дикое, звериное рычание почти полностью заглушает женский голос — но он так хочет уйти, но он может навредить, нет, нет, нет, только не ей, но… И когда он почти готов сдаться, уступить алому мареву, пытающемуся поглотить его… Темные, почти черные бурлящие воды сталкиваются с багровым пламенем, с яростью и силой сплетаясь в борьбе, и нечто воет, словно раненый зверь. А голос женщины снова становится различим, он совсем-совсем рядом, и маленькие, нежные ладошки обнимают его. — Пойдем домой, А-Сянь. Пойдем. И он доверчиво протягивает руку едва различимой фигуре, пахнущей свежестью воды и лотосом. Вода окутывает их со всех сторон заглушая и жар огня, и безумное рычание, и сводящий с ума шепот… Она ледяная, остро пахнущая горечью соли, и совсем не ласковая, почти жестокая, но Вей Ин готов разрыдаться от того, насколько знакомо ему это холодное присутствие, кажущееся равнодушным, но на деле внимательное и бережное. — Тебя ждут дома, ребенок. Не смей задерживаться.