Аладдин

Я не помню лица отца. Я никогда его не видела. Мама всегда говорила, в ее словах было полно любви, что он был странником, зарабатывающим себе на жизнь плаванием в дальние дали. А я думала, насколько он должен быть сильным, чтобы вплавь добираться так далеко, ведь тогда я не знала о существовании кораблей. То звучало, как сказка. Мама всегда говорила, в ее словах было полно скорби, что он умер. Прямо, четко, без метафор. Умер. То звучало страшно. И если сейчас вы меня спросите, с чем ассоциируется слово «отец», я отвечу — со старыми коврами. Даже мне тогдашней было ясно, что когда-то те были прекрасны и дороги. И почему-то мне казалось, что их привез отец. Вот так. Моя мать заболела, когда мне было лишь пять лет. Она лежала на постели, сделанной из тряпиц и тех самых старых ковров, изжитков прошлого. Именно тогда я впервые решилась украсть. Несмотря на нашу извечную бедность, мама никогда не разрешала красть, как это делали другие детишки из нищенского квартала. Она говорила, что воровство — грех, за который меня накажет какой-то дяденька, тогда я не посчитала нужным запомнить то имя. В последствии из-за своей неграмотности я долго считала, что тот дяденька — это стражник, хотя матушка имела ввиду нечто иное. В тот день прекраснейшая и добрейшая женщина горела в лихорадке. И я решилась. Мне нужно просто украсть деньги во спасение. Меня не должны за это наказать, верно? А потом я пойду и приведу лекаря, он спасет мою маму, и мы заживем как раньше. Как раньше… Да! Так все и будет. Мне было боязно оставлять любимую мать без надзора. Ведь кто знает, что придет плохим людям в голову? Но делать нечего. Мои руки тряслись, тело знобило от страха. Пальцы деревенели, как только надо было лезть в карман богато, для нас, украшенного халата. Из-за этого меня пару раз ловили, хватая и без усилий поднимая за руку, а я в ужасе пискала и кусала ладонь недруга. Тогда меня больно кидали наземь, а я вставала и убегала на иной базар. Пару раз, когда обворовываемый не замечал моих неуклюжих манипуляций, меня окликивали и приходилось вновь бежать. Такое чувство, что надо мной повисла угрюмая туча неудач. Так до самого вечера я и не раздобыла ничего. Прибывала домой я в самых расстроенных чувствах, с парой синяков, усталая, еле переплетающая ногами. Возможно поэтому я не заметила странного запаха, незнакомого мне тогда, запаха смерти. Да-да, мама умерла. Моя горячо любимая матушка погибла, так и не дождавшись спасения. Она ушла безмолвно и одиноко. То было страшно. Как только до меня дошло, что случилось, пришлось уйти из дому. Бросить маму, так и непогребенной. Я знала, что скоро о смерти ее узнают, и тогда соседи растащут небогатые пожитки, а самое главное — они отправят меня в «хорошие руки». Как сделали это с тем соседским мальчиком, его имени я не припомню, чья мать, по всей видимости, являлась иностранкой. Волосы той женщины были словно «золото», а глаза — «изумруды». Она тоже умерла от болезни, захватив с собой в водоворот хвори и мужа. И тогда их вещи тоже растащили, а мальчика с глазами изумрудами отправили в «хорошие руки». Встретила я его как-то случайно, когда несла из колодца воду домой в потрепанной вазе. Больше всего мне запомнились его глаза, некогда веселые очи теперь остекленели, не знаю из-за чего, но такого мне не надо. В самую ужасную ночь в своей жизни через потоки слез скорби, отчаяния и страха, пробилась мысль, эгоистичная по своей сути, от того страшная и мерзкая, от того и спрятана была она все это время на краю сознания… А что если я заражусь и умру? Первая моя кража состоялась через два дня после. Я украла два яблока у одного торговца. Меня погнали странные мужчины в алых шароварах и с какой-то палкой, конец которой кровожадно сиял в свете лучей. Они были сильнее и быстрее уставшего щуплого ребенка, но этот ребенок был юрчее. Я проскользнула в маленькую щель в стене. О как я гордилась собой! Как гордилась своей предусмотрительностью и сообразительностью! Вскоре мне пришлось вновь идти на охоту, ибо пара яблок — не самая сытная пища, стоит признать. Но это не отменяла мою эйфорию и гордость от первой удачи. А за ней последовала светлая тропа, добыча с каждым разом становилась все больше. В какой-то момент наивная самонадеянность раздулась до неимоверных габаритов. Тогда-то жизнь преподала мне очень важный урок, что добычу нужно не только поймать, но и удержать. Я шла по своему излюбленному пути, сквозь узкие проулки, где обычно не ступает нога человека. В руках моих теплился мешочек с неплохой суммой. Именно она привлекла беды в виде детей постарше и покрупней. Они были жестоки. У меня не было сил даже дойти до своего убежища. Так что, умостившись в темный проем близ базара, я старалась, как могла, заглушить боль. Вяжущую боль сломанного ребра. День шел медленно, растягивая мои страдания. Мне нужна была еда, если я ее не добуду сегодня, то встать завтра уже не смогу, а значит… умру. В оживленной улице мои глаза судорожно искали жертву послабее. Да-да, низко отбирать у слабых, но… Я была готова опуститься ради выживания. Ведь смерть — это так…страшно. Но никого подходящего на горизонте то ли не было, то ли я невнимательна. Внезапно один совершенно не выделяющийся из общей цветастой и шумной толпы господин с легкой небрежностью бросил мне в ноги мешочек с деньгами. Для него эта сумма ничего не значила, а меня она спасла от голодной смерти. Пусть я и не запомнила внешность этого господина, но он дал мне шанс на жизнь. И сам того не зная, дал урок. Время шло, а я росла. Даже будучи подростком, я так и осталась воришкой, несмотря на заветы мамы. А куда я могла пойти работать? У бедняка не такой уж и большой выбор, а у женской особи бедняка — еще меньше. Ведь женщины в принципе не работают, они остаются красивыми, безмолвными невестами, а потом и женами. Замуж мне не хотелось, тем более, что мой предел — это тот же бедняк без гроша за душой. Остается публичный дом. Но тут и воровство лучше, увольте. В этот временной период к нам пожаловали торговцы с принцем заморским. Он, видите ли, свататься к нашей принцессе намылился. Ну и черт с ним! Меня факт приезда столь высокопоставленного лица не радовал вот вообще, в отличие от многих местных, желающих поглазеть на иностранца. А некоторые барышни даже собирались охмурить бедного принца. Я это случайно услышала, когда злая возвращалась в убежище. Дуры, ей богу! И нет никому дела до проблем честного рабочего воровского промысла! От этих чертей в красных шароварах да с пиками теперь не продыхнуть. Куда не глянь — везде этот вездесущий народ! Даже яблоко не стащить. Тьфу! Благо у меня запасы были на черный день. Как-то шла я, значит, по базару. Тут и там судачат про принца, что тот, мол, красавец каких поискать. Я этому давно уж не верю. У каждого приезжего знатного человека внезапно появляются неплохие внешние данные. Однако не это важно. В принцевском, я поняла это по неместной одежде, заблудшем караване, среди всякого хлама стояла клетка с маленьким шерстяным комком. — Прошу прощения уважаемый, а кто это у Вас в клетке такой сидит? — спросила с искренней заинтересованностью я. — А…- повернулся ко мне толстенький мужичок, что увидя интерес к своему товару, горделиво нахохлился и снисходительно начал. - Это мартышка, юноша. Да, тогда меня сложно было отличить от мальчишки. — Неужели простая обезьяна? Я-то думал, что издали принц привезет что-то экзотичней. — От чего же простая, юноша? Это обезьяна — воришка каких поискать! — Неужто Его Светлейшество таким промышляет? — Ну что за вздор! Не каждая между прочим макака может работать отмычками! — Хмм, она, верно, из цирка. Благодарю, о великолепнейший из рассказчиков. Краткий разговор лишь подогрел любопытство. Оно и повело меня, стоило отвернуться охранникам, растормошить существо. Это оказалась неказистая, даже можно сказать страшненькая, мартышонка. А я-то думала! Но когда Мое воровское Величие собиралось уж отчалить, эта мартышка жалобно подергала мою одежду. Хммм… И чего мне стоит ее выкрасть? Внезапный порыв, мне несвойственный... вроде. Не иначе происки пубертатного периода. Вместе с клеткой я рванула прочь, петляя меж переулков, взбираясь на крыши, запрыгивая в гости к незнакомцам. Меня пытались поймать да не смогли. Так я убедилась в прокаченности своего воровского уменья, однако таких опасных вывертов больше зареклась не повторять. Эта обезьянка оказалась не промахом. Стоило открыться дверце клетки, как неблагодарная мартышонка выпрыгнула и попыталась драпануть. Но кто тут мистер Совершенство? Я! А потому заключенный был перехвачен и обезврежен. По-началу с нею, а точнее с ним, было трудно. Животное оказалось вредным и слишком умным для своего вида. Но со временем мы как-то притерлись, стали ближе. Мартышка больше не убегала, а я не привязывала ее к себе импровизированной веревкой. Имя у него было странное, Абу. И так я обрела единственного друга. Мы даже создали некоторое подобие команды, но это совершенно другая история. А сейчас я выросла, превратилась в прекрасную деву, что не удивительно, ведь всегда Мое Величие отличалось красотой, умом и сообразительностью. Ничего не поменялось. Сейчас я так же, как и много лет назад убегаю от разъяренной стражи. Нда, не рассчитала, что скоро еще один принц соседний приедет свататься, охрану удвоили. Но для человека, который только и делает, что заимствует вещи да от праведных воинов убегает, и такое ни по чем! С Абу мы петляли долго и упорно и наконец приостановились в том же самом бедном квартале, где я жила, живу и похоже буду жить. Обидно только, что так много усилий потрачено из-за какой-то небольшой буханки хлеба. Я тихой тенью шла вдоль улочки, пока не заметила около старой телеги двоих, мальчика и девочку. Это были Эндрю и его сестра Роза. Для местных, коими являлись их родителей, сии имена были весьма странными, но мать у них чудачка просто. Я знала этих беспризорников, начинающих воров, ведь только они посмели за последние два года покуситься на мое. И эти наглые, в моей памяти, создания сейчас валялись, помятые не самыми добрыми людьми. Это не смертельно, но… — Доигрались, чертята? — с этими словами, полными доброй издевки, я бросила в руки мальчонки хлеб и немного денег. Под негромкое ворчание Абу, что, на сколько я могу судить, сокрушался на счет бесплодных стараний, моей особо доброй души и отсутствия дынь, мы двигались дальше. Все же хорошо, что в сознании был лишь Эндрю. Его сестра не приняла бы "подачки" в силу своей природной глупой гордости, подкрепляемой "кодексом чести", в принципе удивительным для воришки. Несмотря на родство она еще не ощутила жизни в трущобах во всей красе, а вот Эндрю глотнул горячей. А черт с ними! Мои поверхностные думы прекратились, как только пред черными очами предстала разрушенная временем башня. На самом верху, обдуваемый всеми возможными ветрами, находилось наше логово, наша база, наш с Абу дом. Это не были царские хоромы, но именно в этом месте парила душа. С этим местом было связано столько иррациональных чувств и у меня, и у мартышонки. На грязном полу стелились поблекшие ковры, с потолка свисали драные ткани, самые разнообразные трофеи воровского промысла валялись то тут, то там, но самое важное, самое памятное и ценное хранилось у меня в тайнике. Это прозвучит вероятно странно, но наша жизнь была размеренной, пока в ней внезапно не появилась девушка, "служанка принцессы". С нее все и началось.