Часть 1
2 сентября 2019 г., 17:22
«Меня сейчас узнать не могли бы: жилистая громадина стонет, корчится. Что может хотеться этакой глыбе? А глыбе многое хочется!»
Так, кажется, писал про себя Маяковский в своей известной поэме «Облако в штанах». Удивительно точно, как представляют его себе другие люди, не знакомые с ним лично. И как же так могло случиться, что первый голос революции и последний деревенский лирик смогли полюбить друг друга? Как «жилистая громадина» может любить своенравного имажиниста? Есенин любит Маяковского. Маяковский любит Есенина. Если бы у парадокса было бы определение, то оно было именно таким. Человек, совершенно серьезный в своих словах, постоянно дымящий папиросы и носящий строгие костюмы, по закону природы не может быть с легкомысленным поэтишкой из села. Особенно он не может его любить. И еще чего — вести себя рядом с ним, как влюбленный подросток. Маяковский слишком много думает, когда занимается чем-нибудь. Футурист всегда много думает, за что Есенин его часто попрекает, а первый в свою очередь попрекает второго за его излишнюю наивность и легкомысленность. А Сергей на удивление знает, что он наивен и лишь кивает головой на все упреки Володи. Эта пара — воплощение противоречия закону советского общества, в котором уже давно кипели споры насчет отношений футуриста и имажиниста. Многие говорили, что они ненавидели друг друга. Об этом говорили всегда, но особенно это участилось после случая в 1923 году на выступлении поэтического вечера, посвященного открытию занятий в Литературно-художественном институте. И под конец мероприятия Маяковский и Есенин начали по очереди представлять свои произведения, точно соревнуясь друг с другом. Еще больше людей утверждали, что раз Владимир Маяковский был противником имажинизма, то и Сергея Есенина в том числе. Сами посмотрите: Владимир Владимирович Маяковский — всегда серьезный, молчаливый, с суровым взглядом и в строгом костюме, человек, который переживал все с гиперболической силой и ни на час не прекращающий писать стихи, как фабрика без дыма и труб. Он мог писать всегда, даже в полудреме, даже засыпая, Маяковский писал свои стихи. Не единожды были случаи, когда поэт мог заснуть прямо за рабочим столом. То был удивительный футурист, преданный своей профессии. И Сергей Александрович Есенин — деревенский мальчишка, с душой нараспашку, от которого пахнет полевыми цветами, яблонями, медом, хулиганским духом и дешевым алкоголем (и немного папиросами Маяковского). Поэт необычайно мягкий, чудесно-нежный с хриплым голосом и руками, летящими невпопад ритму стихов. Черты лица были ни то красивыми, ни то по-детски милыми, а глаза горели вселенской тоской. Но этот союз, будто создал сам Бог.***
Первый их поцелуй был в квартире Володи. Есенин, пьяный вдрызг, заявился к Маяковскому и заявил: — Господи! Володенька, Вы просто не представляете, как я вас люблю! — Говорил он невнятно. Язык заплетался, а перед глазами плыло, как в черно-белом кино. — Есенин, вы пьяны, поэтому прошу Вас уйти, — со всей серьезностью и обычным мертвецким спокойствием произнес Владимир и закрыл дверь перед носом Есенина. Но поэт, пьяный в зюзю, долбил руками, орал, как коты весной под окнами и даже скребся ногтями, как шелудивая псина. Сергей слишком настырный, чтобы ему отказать. Не признавать же, что у Владимира что-то было к Есенину. Это выше его гордости, и выше какого-то выдуманного самому себе писательского долга. Но так продолжаться не должно. Еще бы чуть-чуть и Сергей уже выломал бы дверь. Когда дверь чужая дверь наконец поддалась уговорам и мольбам, Есенин с широкой улыбкой и мокрыми глазами упал в руки Маяковского. Он пьяно обнял его, положил голову на широкую каменную грудь и глубоко выдохнул. Сергей бормотал без устали, бормотал себе под нос, что-то про то, что он без Володи жить не может, что-то про стихи, а еще про то, насколько Маяковский холоден. Казалось, что футурист здесь и к чертям не сдался, ведь Есенину и самому хорошо, но тот, даже оказавшись на чужой кровати, не хотел отпускать эту каменную глыбу, будто бы прирос к нему руками. — Есенин, Вы чертов пьяница, отпустите, — гневно рычал Маяковский, разъединяя чужие руки, обвитые вокруг его талии. Есенин приподнялся на локтях, с жалостью щенка в глазах посмотрел на Володю и, повторив три до безобразия простых слова, притянул за аккуратный галстук Маяковского и впился в его губы, так отчаянно, так тоскливо, будто бы от этого зависит вся его дальнейшая жизнь. Бледными руками он обвил чужую шею и присосался к чужим губам, как пиявка. От Есенина несло перегаром и угасающей надеждой, которую он пытался поймать за хвост, так отчаянно он целовал Маяковского. — Я люблю вас, Володя! — Надрывающимся шепотом говорил Сергей, повторял несколько раз, на глаза накатывались слезы, он не знал, что делать. Поэт выглядел потерянным, знал, что выглядел жалко, но не мог ничего сделать со своей любовью. Не знал, куда деваться, лишь бы Маяковский не отдалился от него. — Слышите, вы, чертов голос революции? — Маяковский глянул прямо в глаза, где разлился голубой тоскливый океан, и промолчал. Он не знал что сказать, не знал, что ответить и нужно ли отвечать. Сергей наконец отлип от Владимира и, присев на край кровати, тяжело вздохнул. Выглядел поэт, как бездомный щенок, который так надеялся на кусок мяса. Сейчас перед ним не московский городской гуляка, а влюбленный хулиган, который запутался в пожаре голубом. Потерян и не найден. Если бы Есенин был в том положении, когда признавался девушке, то он был закатил истерику, начал скандалить. Но сейчас рядом с ним сидит строгий поэт-футурист, известный на всю страну своими стихами и плакатами. Именно что поэт, а не поэтесса.***
Маяковский не помнит, когда была их самая первая ссора. Хотя он помнит их практически все. Даже когда Есенин умудрялся напиваться до беспамятства и закатывал истерику на пустом месте, бил бутылки, рвал листы со своими стихами, кричал и плакал. Маяковский помнит каждую ссору, каждую истерику Есенина. Ведь каждый раз ему приходилось успокаивать его, как напуганного щенка. После ссор всегда первым приходил мириться Володя, непонятно даже почему. Ссорился Владимир Владимирович с Сергеем Александровичем, как со всеми. Молчал все время, смотрел своими спокойными и стеклянными карими глазами, что иногда Есенину казалось, что это он виноват во всем. А имажинист на самом-то деле не хочет, чтобы он был, как «со всеми». Ведь он не все! Ведь он особенный! — Так ведь, Владимир Владимирович Маяковский? Он всегда говорил под конец надрывающимся голосом от подступивших к горлу слез, а потом театрально уходил в гостиную и заваливался на Володину кровать, начиная наигранно рыдать и всхлипывать. Маяковский ведь всегда говорил, чтобы он бросил писать и подался бы в актеры, большой театр уже давно плачет по такому таланту. Так еще и писательский талант вдобавок есть. Чем не мечта любого достойного себя театра? Но того это до такой глубины души оскорбляло, что Сергей мог весь день ходить и дуться, как маленькая девочка. Такой забавный, ей-богу. Так и происходило каждый раз после очередного Сережиного скандала. Маяковский, хоть и не показывал, но почему-то вину свою чувствовал. Особенно после ссоры, где Есенин неожиданно заговорил про Лилю Брик. Он совсем тогда какой-то расстроенный был. Говорил, что не потерпит того, чтобы какая-то замужняя женщина отобрала любовь всей его жизни, а Володя просто молчал и смотрел в сторону. Даже не вздыхал тяжело. Просто смотрел, потупив взгляд, куда-то в сторону, и не смел даже взглянуть на Сергея. По-своему стыдно за себя, но противно от этих едких слов Есенина. Первый раз он выгнал поэта из своей квартиры, не дав закончить и половины всех его речей, а потом безвылазно писал стихи несколько дней, словно фабрика без дыма и труб. Впервые ему захотелось всерьез ударить Сергея Александровича. Впервые он так злился на себя, так, что даже выкурил все папиросы за пару часов. Сергей, в общем-то, даже как-то полюбил ссориться с Маяковским. В первое время он просто выставлял того за дверь, со словами «Ты отвлекаешь меня от письма», то потом все как-то поменялось. То ли Маяковский стал привыкать к такому большому ребенку, то ли его сердце начало медленно таять. После театральных есениновских рыданий в подушку, которая пропахла каким-то режущим нос парфюмом и папиросами, приходил футурист, одетый в домашнее, укрывал имажиниста одеялом и залезая к нему, крепко обнимал за хрупкую талию, будто бы плюшевую игрушку. Вид у него был всегда разный: иногда, как всегда невозмутимый, а иногда на его лице прослеживалась тревога и какой-то странный, несвойственный ему страх. Но Сергей не был из тех, кто любил задумываться над этим. Он любил пускать все на самотек. Как же сложно любить этого Владимира Маяковского, певца революции. Никогда не знаешь, что у него на уме. Маяковского всегда раздражала эта легкомысленность Есенина. Всегда ведет себя, как наивный маленький ребенок. Он любил попрекать его за это, но обычно это даже умиляло. Особенно это бывало забавно в те моменты, когда Сергей выхватывал папиросу из рук Володи и спрашивал: «А это горько? Можно попробовать?». Футурист с усмешкой говорил, что совершенно не горько и даже чем-то похоже на пиво, которое он пьет, чтобы не сильно напиваться, на что потом получал несколько детских тумаков, когда Есенин, поперхнувшись от горькости этой гадости, выплевывал папиросу на асфальт. А потом грозный Владимир отчитывал его за наивность, и за то, что выронил недокуренную наполовину сигарету. «Они, между прочим, дорогие», — возмущался Владимир Владимирович и хмурил густые брови. Маяковский сам по себе был очень бережливый, особенно со своими папиросами, так что его буквально выводил из себя вид недокуренной сигареты. На следующий день, Есенин дарил Маяковскому целую пачку новеньких папирос, за что получал благодарственный поцелуй.***
Есенин любит целовать Маяковского. По-настоящему любит. Потому что лучше картины, чем краснеющий Володя после очередного поцелуя, Сергей еще не видел. Умел бы Есенин получше рисовать, наверняка бы запечатлел и заставил повесить в третьяковской галерее. Лучше может быть только Владимир Владимирович, который сам тянется поцеловать Сергея Александровича. В шею Маяковский почти не целует, даже не оставляет там своих отметин. Боится. Есенин часто говорил, что ничего страшного, но футурист всегда умудрялся находить себе какую-то тупую причину, которая больше походила на детскую отговорку. Имажинисту даже доставляло удовольствие наблюдать за таким противоречивым человеком. Он такой неловкий, когда дело доходит до ласк. Казалось бы, такой высокий, стройный, серьезный, но еще такой ребенок, когда руки проскальзывают под ткань плотной рубахи, которую Есенин всегда считал «чисто русской». До чертиков неумелый в поцелуях, и каждый раз, отстраняясь, Маяковский выглядел таким невинным, щеки пылали огнем, а взгляд падал куда-то вниз, будто бы извиняясь. И каждый раз Сергей понимал, что влюбляется в этого человека все больше и больше.***
Однажды, когда Сергей в очередной раз начал приставать по пьяни к Володе, тот раздраженно оттолкнул его и громко произнес: — Сергей, прекратите, пожалуйста! Что Вам, пьянице, нужно от меня? Маяковский не выглядел серьезным, не выглядел злым, только раздраженным и немного неживым, разве что. Взгляд какой-то поникший, от ломящей усталости сведенные к груди плечи и совершенно пустой взгляд. Владимир пытался не выходить из своего образа постоянно сурового революционера, но Есенин слишком хорошо знал Маяковского, который переживает все с гиперболической силой. Сейчас его однозначно одолевала тоска, щемящая сердце. — Вы нужны мне, Володя! Вы, и никто другой! — Сергей продолжал корчить из себя пьяного дурачка. Упорно продолжал. Упорности его можно было только позавидовать. Еще более удивительным было то, что они понимали друг друга без слов. Есенин понимал, что его любовь чем-то опечалена, а Маяковский знал, что Сергей просто корчит из себя скандалиста и похабника. Но они были слишком гордые, как два бездомных кота, у которых ничего нет, но они все равно ходят с высоко поднятой головой и не собираются признавать ни своей вины, ни чужой правоты.***
Маяковский не особо любил ухаживать за Есениным, когда тот болел. А болел он часто, и всегда это было не больше, чем обычная простуда. Иногда даже казалось, что тот просто притворяется, чтобы Володя крутился вокруг него, как наседка вокруг своего цыпленка. Это не могло не раздражать футуриста, потому что у него было и так полно дел, так еще и за этим Сергеем ухаживать. Картина маслом: Маяковский, который беспокоится за своего «заклятого» друга. Он никогда особо ни за кем не ухаживал, а уж тем более, когда кто-то болел. Первое время получалось у него отвратительно, и Есенин постоянно жаловался на то, что суп слишком горячий, таблетки не те, мазь не та, компресс слишком холодный, и вообще от Маяковского никакой помощи. — Владимир Владимирович, — однажды лежа под одеялом, произнес Сергей, — вы вообще, хоть когда-нибудь любили хоть кого-нибудь, кроме своей Лили Брик? — Есенин на дух не переносил имя этой женщины. Он ненавидел ее за то, что та отобрала у него Маяковского. Заполнила его мысли и тело собой. Ненавидел ее характер, ненавидел ее до боли прекрасное личико и миловидную улыбочку. Сергей из-за этого каждый раз, когда кто-то говорил о ней, кривил физиономию так, будто бы съел лимон целиком. А Маяковский, молча, оторвался от своих стихов (он продолжал писать даже будучи не у себя дома) и вдумчиво посмотрел в окно. Он не походил сам на себя. Этот вопрос явно поставил его в тупик. Володя никогда не задумывался о тех чувствах к Есенину. Поэт всегда знал, что для Сергея это просто ребячество, что он всего лишь очередная пассия, которая вдруг оказалась мужчиной. А этому «последнему деревенскому лирику» вообще есть дела до того, какого пола его нынешняя «любовь всей жизни»? Он никогда не интересовался, были ли у Сергея Александровича кто-либо, кроме дам средних лет, но почему-то ему казалось, что не удивился бы, если бы у имажиниста был опыт и с мужчинами. Но тогда почему он чувствует такое тягучее, неприятное чувство ярости, когда видит этого простака с другими? Почему он внутри всегда взрывается, когда видит, как эти белоснежные руки обнимают чужую женскую талию? И уж тем более, почему он ненавидит Есенина за то, что тот оказался таким бабником? Почему же сердце ускоряет свой ход, когда Сергей притягивает курящего Маяковского за галстук, чтобы поцеловать? А почему щеки краснеют, когда Есенин льстит ему, когда они остаются одни? И какого же черта, ему так хочется касаться его губ своими губами? Разве он не влюбился? Разве это не есть любовь? — Вас, Сергей Александрович. Он ответил так же спокойно, как и всегда. И даже бровью не повел. Удивительный, все-таки, человек — Маяковский.
