Пламя-5. Форсаж - и вперёд!

Среди каменных глыб была свежая песчаная насыпь. Из насыпи торчала табличка, сваренная из куска арматуры и небольшого металлического листа. На табличке было написано алой краской: «Здесь покоится Отчаянный Дед», и ничего более. Пояснений никому из Борцов за свободу не требовалось. У насыпи, держась за табличку, сидела мышка, худая и так и не засиявшая своим редкостным шёлковым серебром. - Посмотри, пап… Великан мне подарок сделал. В её ладони сверкал кулон, сверкал маленькой талой льдинкой. Как и серые глаза мышки, переполненные слезами. - Пап, скажи, чем я так провинилась? Неужели так виновата? Всё вокруг давно пересохло, лишь с ресниц Ривер лились водопады. Серебристая Речка, несущая горькие слёзы… - Пап, я давно смирилась. Я перестала мечтать о счастье. Я нашла его в простой дружбе. Просто любила, и всё! Капли падали на табличку, и та как будто бы плакала. Кусок железа «плакал», он тоже не в силах был выносить боль несчастной мышки. - Я готова была прожить так всю жизнь. Просто рядом с ним, и с ребятами, с мамой. Я же люблю их! Но он вдруг взял, и переменился… Пап! Пап, ты же видел всё! Ты же видел! Я не хотела верить, но поверила. Поверила! Мышка начала задыхаться. Сухой холод пронзил её, осыпав железистой пылью. Она говорила с трудом. Но говорила. Почти кричала. - Пап, я поверила в счастье! Пап, он сделал мне предложение! Пап, он хотел быть со мной! Он любил меня! Хотел любить! Искренне хотел! Всем сердцем… Ривер содрогнулась, и упала лицом на песчаный холмик. Она долго молчала, давясь рыданьями. И лишь песчинки, потревоженные прерывистым дыханием, слышали то, что прошептали запылённые губы. - Папа, я ЕЁ видела… Твоя дочь мне её показала… Не могу я тягаться с нею. И не должна… отнимать их Счастье… Руки роют песок могилы. Чего ты хочешь, Ривер? Туда же? - Они встретятся однажды и влюбятся. Станут самой лучшей парой на свете. А я буду мешать… И страдать будут все. Мучиться, горько жалеть. Понимаешь, пап, понимаешь?! Руки в отчаянии схватились за голову. Перепачканные – за только что вымытое. - Пусть я одна буду мучиться, папа! Я одна! Я так решила! Так будет лучше, папа, так всем будет лучше… НО МНЕ БОЛЬНО! БОЛЬНО ЖЕ! БОЛЬНО! Последний звук диким криком разнёсся над пустошью. Пустошь тоже тихонько плакала, подвывала мёртвыми суховеями. Пустошь всегда так лечит – забвением. Ривер умолкла. Лишь покачивалась, будто баюкала свою Боль, как дитя, чтоб унять хоть на миг, хоть насколько-то. А вокруг неё, оседлав ветра, носился бесплотный, встревоженный Призрак. Руки б ему, чтоб обнять, да язык и губы, чтобы сказать: «Не горюй, не плачь, моя дочка. Я с тобою. И не дам в обиду». Да не было ни того, ни другого, ни третьего. Такова она – участь духов. Как же быть с ней, когда так нужен? *** Ривер тёрлась лицом о табличку, оставляя на холодном железе свои слёзы и серебро шерстинок. Вдруг что-то заурчало совсем рядом с ней. Она вскинулась и увидела мотоцикл. Он стоял здесь, как страж подле вечного пристанища своего владельца, был поломан, покорёжен взрывом и доставлен сюда с места гибели Деда. Блок искусственного интеллекта не функционировал, и пока что байк решили просто оставить возле могилы. Но мотоцикл вдруг «ожил», и Ривер, не веря заплаканным глазам, подошла к нему, обняла за помятую переднюю вилку и долго так просидела, прислушиваясь к чему-то и обвивая металл антеннами. *** Дроссель, с перебинтованной головой и плечом, лежал на койке в той части лазарета, что предназначалась для не слишком тяжело раненых, либо для идущих на поправку. Он считал, что уже мог бы и встать, но Линк запретил: сотрясение мозга, полученное в тот момент, когда его взрывной волной отбросило на камни, было довольно сильным. Врач в шутку посоветовал впредь беречь командирский ум от дальнейших встрясок, однако ван Драйву было отнюдь не до смеха. И не в том дело, что беспокоили рана и травмы. Просто очень уж невесело всё сложилось. Модо сидел на краю его койки слева, такой понурый, что от одного только вида (уж не говоря о том, что исходило от антенн) удавиться хотелось. Впрочем, ничего удивительного в этом не было. Дед погиб, Праймер вся искалечена и сильно мучается, бедняжка, да ещё эта непонятная ситуация с Ривер… Рыжий дворянин пошевелился, не зная как поудобней улечься. Плечо болело, но как-либо сигнализировать об этом, пусть даже вздохом, было просто-напросто стыдно. Ох, девочка! Ну как же так? Как он, Троттл ван Драйв допустил это? Ведь ему доверили ребёнка, а он не сумел защитить… Командир! Провались ты в Меласову щель! Парень, уже толком не разбирая, где его собственные угрызения совести, а где те, что терзали душу серого побратима, задумчиво произнёс: - Не говори Праймер, что вы с Ривер так и не смогли сладить. Необязательно ей это знать. - Согласен, - вставил до того молча сидевший на другом краю койки Винни. Его тоже сильно задело за живое всё случившееся. Он даже балаболить не мог от нахлынувшей печали. Модо лишь закивал, но так ничего и не вымолвил. А Дроссель продолжил, обращаясь к великану: - Брат, я сказать хотел… Мне стыдно за мучения твоих племянников. Мои-то младшие братья и сестра все эти годы жили в хорошо оборудованном автономном бункере… Да, они тоже терпят определённые лишения, но… сам понимаешь. Это всего лишь некоторые неудобства. А здесь… Модо, я когда взглянул в первый раз на твоих мышат, думал, провалюсь на месте. Они же ничего не видели, кроме ужасов войны, ничего не ощущали, кроме голода, холода и блошиной чесотки. А чем они хуже княжеских детей? Да ничем! Они такие же дети… Я твою Праймер удивить хотел, порадовать… Брат, прости меня, а? - Ты так говоришь, Дросс, как будто в чём-то виноват, - устало потирая глаза, промолвил Модо. – Благодари Богов, что твоим мальцам не довелось увидеть эту войну «во всей красе». Лично я могу этому только порадоваться. - Ну, положим, моей прямой вины в этом, действительно, нет, - вздохнув, отозвался рыжий, - Но у нас, у ван Драйвов, это в крови – повышенное чувство ответственности и справедливости… Мой отец погиб и не запятнал свою честь ничем дурным, но наше сословие, оно и впрямь в ответе за многое. И за Марс, и за всех, кто погиб, и за тех, кто страдает теперь. Словом… - Дроссель на несколько секунд замолчал и, добившись того, чтоб побратимы на него воззрились со всем возможным вниманием, заговорил вновь, - Словом, я могу написать коменданту бункера, чтоб приняли всех твоих к себе. Флейм некоторое время смотрел на него тяжёлым, пустым взглядом, а потом отвернулся. Трудно было понять, о чём он думал в тот момент и что чувствовал. - Соглашайся, брат. Праймер уход нужен, которого здесь нет, сам понимаешь. Да и врачи там неплохие имеются. Там медблок не чета здешнему лазарету. Модо молчал. Что-то в его душе боролось с чем-то, и на лице поочерёдно отражались все раздумья и сомнения, которые, казалось, вихрем кружились в больной от переживаний голове. Но спустя какое-то время, когда Дроссель хотел уже было высказать что-то ещё, серый великан, наконец, выдавил из себя короткий вопрос: - Далеко этот бункер, брат? *** Холодная и пыльная пустыня пугала даже самых отважных, и не только оттого, что была бескрайней и кишела неисчислимыми опасностями, но и потому что казалась живой. Мертвенно живой. Как страшный зомби, как восставший из могилы труп. А ведь когда-то Марс по-настоящему жил. Как по-настоящему жили и его обитатели… Среди камней и песчаных барханов несколько мышей собирались в дальний путь, и ещё трое их провожали. Кое-как подлатанный мотоцикл покойного Отчаянного Деда попискивал, «переговариваясь» с синим чоппером, и было в этих электронных сигналах нечто такое, чего мыши старались не замечать, опасаясь за свой рассудок. Впрочем, у них у всех и так было, о чём задуматься. Праймер, всё ещё кое-где перебинтованную и загипсованную, умостили в коляске Дедова байка, благо, та была более вместительной, чем стандартные. Девочка, в последний раз прижавшись к широкой и тёплой груди дяди Модо, постаралась забыть о том, как ей неудобно сидеть и как больно прощаться. Младший брат её отца был, пожалуй, единственным, рядом с которым ей и теперь было точно так же хорошо и уютно, как в прошлом. В далёком-далёком прошлом, в незапамятные счастливые времена, в другой жизни. Вряд ли кто-то в это поверит (ей и самой-то уже верилось с трудом), но у Праймер Флейм было счастливое детство. Да, в холодных сырых пещерах, да, в голоде и в грязи, в недостатке всего, порой даже самого необходимого… но под боком у дяди Модо, на его коленях, в объятьях его сильных и ласковых рук. Праймер не хотела уезжать. Но взрослые всё за неё решили. И теперь там, где-то в стылой, умерщвлённой войной дали, мышка будет жить в каком-то безопасном месте, более комфортном, чем Лабиринт Ночи и база Борцов за свободу, в чистоте, в тепле… но без любимого дяди. Да, с ней будут и бабушка, и Огонёк, и тётя Ривер. Но уже сейчас сердечко бедной девочки разрывалось от горя. Она будет скучать! Так же, как уже скучает недовольно бубнящий Римфайр, как бабушка, молчаливо унимавшая боль и тревогу в своём материнском сердце. И тётя Ривер, которая, судя по сигналам от антенн, готова была вот прямо здесь и сейчас умереть, лишь бы не разлучаться со своим серым Великаном. Праймер, ослепнув на оба глаза, и оглохнув на одно ухо, лишившись, по сути, одной из антенн, как ни странно, начала всё так ярко и ясно чувствовать, что и не верилось даже в то, что такое возможно. Единственная антенна в каком-то смысле давала ей знания даже больше, чем все прочие органы чувств, которые теперь у неё не работали. Что ж, будем привыкать… Праймер ощутила, как на плечи ей легли мужские руки, но не дядины. Ей от этого прикосновения вдруг стало спокойно и светло на душе. И даже раньше, чем невидимый для девочки мышь заговорил, она узнала его – это был Дроссель. - Передавай там привет моему рыжему семейству, детка, - тихо проговорил парень, и Праймер будто увидела, как лучится лёгкой полуулыбкой его красивое лицо под прядками длинных, развеваемых ветром волос, - я по ним очень соскучился. И не горюй, пожалуйста. Мы найдём способ поставить тебя на ноги. Слово ван Драйва! - Слово Хейсти! – добавился к мягкому бархатному голосу другой, звонкий и отрывистый, лишь заслышав который хотелось вскочить и помчаться куда-то, неизвестно куда, и радоваться, просто радоваться этому, бесконечно, бесконтрольно, бессмысленно, и ни о чём – ни о чём! – не думать. – Для Винсента Великолепного нет ровным счётом ничего невозможного, и я ещё покатаю тебя на своём скоростном красавчике, крошка! И ни один рыжий зазнайка нас не догонит! Раздался тихий, хрипловатый смех. Праймер тоже посмеялась бы. Да хотелось взвыть. «Да что вы мне сказки рассказываете, будто я маленькая?! Неужели так трудно не врать - и мне и самим себе? Даже крыса поганая в мою сторону теперь не то что не взглянет, не плюнет даже. А вы чепуху несёте какую-то… Найдётся, кого на мотоциклах покатать. Наверняка симпатичные мышки на Марсе ещё остались». Праймер, стараясь не поддаваться этой злости и унынию, протянула к дядиным побратимам левую руку, ту, что болела, но двигалась. В ней был зажат смятый фантик от съеденного когда-то батончика. Медсестра в лазарете нашла его среди обрывков одежды Праймер и, не решившись выбросить, отдала ей. Но теперь фантик был ей не нужен. Её Мышонок найдёт себе другую самую красивую девочку на свете. А Праймер умерла для него. Навсегда. - Дроссель, возьми это и сожги, пожалуйста, - попросила она своего рыжего друга, стараясь нащупать зажатым кулачком его ладони. Парень взял у неё из руки фантик и, помолчав немного, отозвался: - Хорошо, малышка. Праймер, услыхав ответ, больше ничего не сказала. Она провалилась в какое-то тягостное оцепенение, которое и впрямь казалось похожим на смерть. Ничего уже не хотелось. Ни-че-го! *** - Сохрани фантик, брат. Она это с горя так. А я не хочу в такое верить. Голос Модо был глух, речь отрывиста. Даже более, нежели всегда. Они только что сопроводили Дану Флейм, Ривер, мышат и ещё нескольких бойцов, которые должны были доставить женщин и детей в тайный бункер, до первой из стоянок на пути к объекту и теперь ненадолго остановились на подъезде к расположению своей базы. - Не переживай, Здоровяк, и поверь: я не успокоюсь до тех пор, пока не верну нашей девочке всё, что она потеряла, - Дроссель похлопал Модо по опущенному плечу. - Мы не успокоимся! – резко поправил его Хейсти, копя в антеннах напряжение, которое вот-вот готово было вырваться каким-нибудь очередным немыслимым вывертом на мотоцикле. – Йуху, братья! - Форсаж! – погрозил Дроссель кулаком страшной холодной пустыне. - И вперёд! Это уже рявкнул Модо. Грозно, точно желая навсегда изгнать из души уныние, которым столь щедро напотчевала его злая судьба. Он был решителен, он был в ярости, он был готов побеждать всё и всех! Флейм никогда не опустит голову! *** Пустыня, возможно, и была живым мертвецом, кого-то, может быть, и пугала. Но Ривер она явно сочувствовала. Да, несчастной мышке это сострадание ничем не могло помочь, но Пустыня баюкала её завываниями своих суховеев. Была глубокая тёмная ночь, но Ривер не спалось. Она проснулась средь ночи от стонов Праймер, пожалела её, дала подержать в руках свой кулон и потом, когда девочка чуть успокоилась, и посидеть возле неё приковыляла бабушка Дана, серебристая мышка вышла из укрытия под открытое небо, да так и осталась там, на пронизывающем, пыльном ветру. Пыль так и летела в глаза, но плакали они не только от этого. Ривер этой ночью увидела сон. Он не вещим был, нет. Это был сон-мечта. Мечта, которой не суждено уже сбыться. В этом чудном видении Ривер была вместе со своим Великаном. Он вернулся с войны. Не совсем таким, как теперь, но всё же вернулся. С победой! И с улыбкой на счастливом лице, и с любовью во взгляде. Ривер плакала, мчась к нему, а на руках её, хохоча от бега, сидела их маленькая дочка… Дочка, которой никогда не родиться. Но как же хорошо было в этом сне, как же радостно! О, вы, все марсианские Боги, живые ли, мёртвые ли, посылайте этот сон Ривер каждую ночь! Тогда она сможет выжить. Выжить в мире, где с ней не будет её любимого Великана…