Ты по-детски пахнешь ванилью

«я и лица твоего не вспомню – давно забыто но иногда я вижу словно во сне как мы лежали у речки в тени ракиты помню лодыжки твои худые в журчащей воде»

Лейси моргнул два раза: его нужно спасти, пока нехорошая фаза жизни не переросла в хороший дубовый гроб. Он держал Лейси в постели, пока не кончал на его расцарапанный живот. Он таскал с собой токсично-рубиновые леденцы, пачку мятных конфет, крепкий удар в печень и сахарно-скисшие поцелуи. Он выучил ради Лейси глупые стишки. Он раздвигал колени, опухшие из-за укусов москитов, аккуратно лепил лейкопластырь на рану от гвоздя и спрашивал, всё ли теперь в порядке. Он не знал, что такое «абьюз». Он понятия не имел, что абьюзер. Он связал для Лейси корону из золотых одуванчиков и жёстко трахнул на том же лугу, вдавив в васильки, проигнорировав просьбу: «не надо, у меня уже кровь идёт». Он вырезал хэллоуиновские рисунки на тыквах и запястьях. Он зализывал вину (вместо вины всегда оказывался член), целовал все синяки, не отпускал со своей шеи, вертел и крутил, как хотел. А по ночам отправлял снимки котят или порно с расчленёнкой — с юношами, у которых бутафорская кровь отдавала дешевизной и вишней. Он. Джек Бойд. Шёл в рифме с «джекпот». Как свирепый медведь с отвагой сволочи, как новенькая гаррота: держал над морем, чтобы не дать свалиться, и беззастенчиво душил. Он всегда делал что-то стихийно, беспричинно. Но, разумеется, беспрепятственно. Почти никто не говорил ему «нет», а просьбы и отказы Лейси он предпочитал не слышать, как если бы ставил его голос на беззвучку. Так легко ничего не замечать. А делать вид ещё проще — особенно если ты Джек. Просто Джек Бойд с самой лютой любовью в мире. Джек был брусничным пирогом, мо́роком, голодными комарами, диким подсолнухом, жвачкой из ежевики и кофтой, что пахла зёрнышками мака. Бесконечно тёплый, как из Африки. Но его настолько много, что сердце распухало от переизбытка кислятины и нестабильности. А Лейси был чище детей. Слепой котёнок, что тычется маленьким носом во всех людей без разбора, наобум. И вот ведь несчастный случай — наткнулся, напоролся, мучается теперь. Он так хотел убежать. Отдать всё, что Джек в силах был отнять и испортить. Закрыть глаза ледяной ладонью, посчитать, пока тысячный барашек перепрыгнет через облако, и понять, что всё хорошо. Он исчез. Лейси один. А то, что сжималось внутри, переболело, зажило, смылось розовой водой и детским маслом «джонсонс бейби». Он бы даже не стал спрашивать, куда Джек пошёл. Язык бы присверлил к нёбу, зашил бы рот, вырвал зубы щипцами, но молчал. Чтобы больше никто не спросил Лейси, как у него дела, что он ел на завтрак, с кем (ну что ты за шлюха такая, мой Лейси Оливер Джонсон) болтался по пляжу. Он бы сказал: живи где-то там счастливо и долго, Джек. Или: вернись и хотя бы обними, дурачок. Или просто жалкое: вернись. Теперь, когда он думал о Бойде, то почему-то представлял кусок великолепной амброзии, которым давишься. Или плюшевого щенка, от которого случайно заражаешься бешенством. Или фейерверк, выбивающий глаз: красиво в первую секунду, пока из глазницы не вытекает спрессованное горячее яблоко. Но все вокруг продолжали запускать салюты, заводить собак и есть дорогую еду из ресторанов. А Джек никак не заканчивал кормить его с ложечки болью, фобиями и собой. До тошноты, до головокружения. Пока Лейси брыкался и выплёвывал их. Если между ними и была любовь, то он сжевал её с первой порцией страхов. А любовь — паскуда такая, — молчала. Она тихонько себе сидела в углу, утыкалась в ободранные ладошки, пугливо озиралась по сторонам. Лишь бы её не видели, не слышали, не трогали. Брошенный богом Лейси боялся. Сидел вместе с опухшей любовью в обнимку, кусал костяшки, чтобы не выть на звёзды. А в Джеке вместо божества сидела подгнившая иконка за пару центов. Такую больше нигде не найдёшь, и она никому не нужна. Она просто приклеилась к спинке кровати, затерялась за книжной полкой. Лежала там, истлевала. Её сакральное волшебство осталось в щели под полом, превратилось пыль. И никому не жаль. Даже само́й почерневшей иконке, которая страшнее, чем глубочайшая бухта. Затем Джек превратился в настоящую икону стиля в школе, когда был подростком. Запах тёплой краски на бумаге вещал о том, что девушки вновь принялись печатать его лицо, чтобы положить свежий плакатик под подушку. У него в рукаве горели лучшие карты, одни развесёлые джокеры. В университете и на работе та же история. Все будто хотели его сожрать. Он не хотел никого. Наверное, сам мир не очень-то желал, чтобы кто-нибудь напоролся на его любовь. Потому что гниль растеклась по артериям. И гарь (угольная, тёмная-тёмная) осталась. Поздно было менять его сущность: сердце стало гораздо чернее, чем сгоревший дом в костях Лейси, который разрушил Джек.

***

Они познакомились спонтанно.  Лейси было двадцать один — время алкоголя, учёбы, скрипящих парт университета, любви и волейбола. Кажется, вечеринка проходила в доме сестрёнок Ханны и Оливии. Лейси тогда очаровался бутылкой бурбона и здорово накидался под разноцветное «пей-пей-пей». До этого он пробовал лишь школьный пунш, в который качки-задиры подмешали львиную долю отцовского виски. Лейси не был уверен, наплевали они туда или нет. Да и метаться было поздно: когда ему сказали, что пунш волшебный, он вливал в себя уже четвёртый стаканчик. «Горчит?» — спросила девочка с брекетами. «Ну, горчит немножко. С брусникой?» — поёжился Лейли. «С отравой». С того момента родители строго следили за ним, ведь неприятная картина (бухие качки с их кудрявым пьяным сыном на руках) не давала им спокойно спать по ночам. И вот сестрёнки-близняшки. Ханна с губами, похожими на розовых слизняков, и красивая Оливия. Просто красивая. Лейси любил их за раскрепощённость и удивительное свойство устраивать самые балдёжные тусовки города. Да, Лейси накидался в пропитанный бурбоном мусор. Пошёл домой. Свернул где-то налево, испугался чёрного кота, поглазел на полнолуние, перелез через сетчатый забор. Кровь, случайно выпущенная из запястьев, вспять не текла. Чудно́. Лейси забыл, когда успел изрезать себя, но целиком вспомнил отрывок из шекспировского «Отелло». Он был словно под сигаретой, вымоченной в кислоте. Ханна безбожно любила их, Оливия терпеть не могла. Качели издали скулёж, когда Лейси ненароком потревожил их покой. Подумал ещё: «когда здесь появилась площадка?» И, чтобы не будить родителей, заполз внутрь через окно. Свалился прямо на постель (подушки с вышитыми на них лилиями, мягчайшее взбитое одеяло, сливочная простынь). Сотовый отрубился так же быстро, как и его пропитый мозг. Утром Лейси едва не стошнило. Утром всё было как-то иначе. Утром он понял, что облажался. Рядом с ним сидел парень в белом халате. Сосредоточенный, чуть-чуть похожий на эльфа. Золотистые брови сломаны у переносицы (и чего хмурится?), тонкая нить губ блестела, как если бы была покрыта слоем малиновой помады. Нет, парень просто облизывал рот языком. Он был занят: в пальцах шуршали бинты и покорно лежала чистая рука Лейси. Скрупулёзно продезинфицированная, сияющая. — Спасибо, — прохрипел Лейси. Парень быстро поднял намагниченный (липучка чертополоха) взгляд. Зелёная радужка отбивала абрикосовое утро. — Извини, если разбудил. Я просто тренировался. — Зачем? — Ты здоровый? Чтобы научиться, конечно. И ты мне тут всё заляпал, засранец. — Ты кто? — Джек. О, Джек. Джек. Конечно же. Имя подходило. — Я думал, ты повар. — Я врач. Зачем, думаешь, мне эта штука? — Джек повертел фонариком, лежавшем в кармане халата. — На кексики светить? По внешности он кардинально отличался от Лейси. Светлый. До паршивого золотистый, с отливом в солнечно-рыжеватый. Почти что арийское лицо, но помягче, как одеяльце, на котором Лейси спал. Кто же знал, что потом Лейси будет повторять, как заклятие, что ненавидит его. Ненавидеть всей душой Джека — его Джека, — с солнечно-русой головой и перебитым сердцем. — Это не мой дом? — Не твой. Лейси помнил, что в тот момент не хотел возвращаться домой. Кто же знал, что он будет мечтать об этом все оставшиеся годы. — От тебя перегаром несёт, а я спать хочу, так что давай. Выметайся. Даже знать не желаю, почему ты здесь оказался. — Спать? Утро ведь. Джек (тот Джек, что выглядел маленьким полярным медведем, которого нужно обнять) посмотрел на него с лёгким раздражением. Он не казался уставшим. Измотанные люди должны выглядеть не так. У него даже глаза не слипались и движения не ломались, в отличие от бровей. Такой... живой. Живее всех живых и убитых. Это была первая ловушка для Лейси. Джек-человек-барьер от всех невзгод, просто нужно забраться под его крылышко. Но ты сразу не поймёшь, что уже никогда из-под него не выкарабкаешься. Лейси вот не догадался, что Джек оказался капканом. Лапы передавлены, горло перекусано. — Сейчас обратно из окна выкину. — Извини, уже ухожу. — Бинты возьми. Он не помнил, почему полюбил Джека. Тот был чем-то неизведанным, притягательным, опасным и тревожным, и, возможно, он понравился Лейси задолго до пробуждения. Когда разглядывал Лейси, пока тот безнаказанно отсыпался в его доме и на его постели. Когда нахмурился, обматерил непрочный мир, решил повременить со стиркой медицинского халата и потащился за импровизированной коробкой-аптечкой. Когда осторожно трогал его за руки, пока Лейси не видел. С того момента они встречались на нечётных неделях (начиная от рождения Христа), то есть когда Лейси пил и пробирался в его квартиру. Заваливался в царство подушек, принимал утром заветную таблеточку от головы. Почему Джек не выталкивал его пинками — та ещё загадочная история. Видимо, действительно уставал. Уставал иначе, не по-человечески. Он и человеком-то не был, как потом оказалось. Лейси не мог вспомнить, за что нужно его любить. Иногда, словно в малиновых грёзах, он видел блестящую улыбку с двумя ямочками, светло-бронзовые волосы, вьющиеся после дождя. Слышал сказочный голос, выжигающий на лбу очередное: опять пробрался через окно, дурачок? Было так красиво. Так хорошо и наивно. Кажется, он впервые сказал привет, я Лейси Джонсон, когда Джек нашёл его у качели в седьмую встречу. — Почему сидишь один? — Жду. — Чего? — Апокалипсиса. Лейси перекрутил цепи качели и потихоньку раскручивался, ожидая, когда загорятся звёздные лампочки на небе. Джек смотрел сверху вниз. Затем просто наверх, в густеющий закат. Курил какую-то ягодную прелесть, по запаху напоминавшую кисломолочный йогурт. Выдыхал через нос. Аккуратно, по-джековски бесшумно. Только двум людям на всей пустой площадке нравился этот запах — только Джеку и Лейси. — Чего так часто болтаешься здесь? — Потому что мне здесь не нравится, — без лжи ответил он. Ему нравился лишь результат похождений (постель, сливочная простыня, иногда отсутствие подушки). — Привет. — Привет, — улыбнулся Джек. — Я Лейси Джонсон. — Ты по-детски пахнешь ванилью, Лейси. Он сказал это с очаровательной небрежностью, а мир на мгновение умер в грудной клетке Лейси. Джек скрипнул качелей, когда сел рядышком с ним. И — всё. Петля. Невозможно было не рубиться о его речки вен на запястьях. О то, что называли харизмой. Лейси словно бродил по временной петле, везде встречая того парня в белом халате и с чудеснейшей улыбкой. Настоящей отравой оказался не школьный пунш, а Джек Джозеф Бойд. Его сигарета тлела вместе с выглядывающими звёздами. Джек подгадал удивительно романтичный момент: когда небо до безумия розовое, но точки, политые сверкающей белизной, уже вовсю пылали. Скулёж детской качели отдавался звоном мелочи в костях Лейси. — Дашь олимпийку? Я замёрз. Лейси готов был сорвать свою кожу, лишь бы согреть его. Лежать на песке и греть ладошки друг друга. Целоваться, может. Плавать в его африканском тепле, отдавать всего себя и молчать, молчать, молчать и смотреть. Игрушечный апокалипсис тихонько скрёбся где-то под рёбрами. Джек случайно прокурил спортивную олимпийку, без остатка вытравив запах ванили, а Лейси дома утыкался в её рукав, вдыхал ягодную кнопку с примесью сигарет и даже не пытался заснуть. Говорил: вернись и обними меня, дурачок. Спрашивал, зачем Джек извинился в первую встречу и как угадал, что остаток их жизни должен будет вымаливать прощение. Первое время их встречи ограничивались окном в квартиру Бойда (ежедневно вымывающийся подоконник, таблетка, стакан холодной воды, спящее тело Джека на диване и Лейси — на кровати). Затем они ненароком виделись около холодного пляжа или в магазине. Пару раз обгоняли друг друга на велосипедах. Однажды утром они столкнулись — бог ты мой, прям лицом к лицу, — в госпитале. Посмотрели, синхронно рассмеялись и разошлись, а дома Лейси нашёл в кармане записку с номером телефона. Джек всё ещё оставался мороком, но навязчивым и хорошим. 10:10, лейси надеюсь, ты хорошо подумал, когда решился на это

10:13, джек ты даже представить себе не сможешь.

10:13, лейси я попробую

10:30, джек не надо. просто перестань быть таким милым и приходи к иве у реки.

10:30, лейси признай, что влюбился

10:43, джек ага. ты прекрасен.

10:44, лейси дёшево, очень дёшево;(

10:50, джек дешевле твоего уродливого кулона?

10:50, лейси уже лучше

11:09, джек вечер, ива, ты, я.

Лейси сидел около ракиты, бросал монеты в молочную бутылку и слушал истории Джека. Тот лежал на траве, заломив руки. Улыбался, когда смотрел на Лейси. Иногда трогал его за колени. Случайно, локтем, когда переворачивался на бок и тянулся за сигаретами. Курил и говорил, что хотел бы жить в леваде среди лип и одуванчиков, затем о том, что его мёртвую мать на свалке топтали крысы. Говорил о медицинских буднях, спрашивал о семье Лейси, об его имени (оно же женское, а ты хоть и кудрявый, но не... ладно, хорошее имя, почти как Лесли, но лучше). Сказал, что им обоим нужна на лбу либо наклейка, либо татуировка «ваби-саби», чтобы жалеть в старости и смеяться. Говорил о созвездиях, слушал звон монеток на дне бутылки, слушал про растения, слушал стук сердца Лейси. Такой послушный. Послушный и стремительный. Лейси делал восемь маленьких шагов, а Джек сразу два огромных. А губы у него такие же тёплые, как и руки, словно нагретые африканским солнцем. Из его рта могли бы расти диковинные фрукты, но из них вился только скисший от слёз плющ. Токсично-горячий. Не отпускал: сцепился клыками на губах Лейси, прикусил, поймал. Джек до свирепого нежно прижимал его тело к траве, пока трахал. В тени деревьев, перед полночью и маем. Жар его дыхания врезался в макушку, пальцы жались к члену Лейси, гладили вверх-вниз. Джек любил брать всё сразу. Где угодно, у кого угодно, любым методом. Когда дело доходило до секса, он превращался в высоковольтную машину, которую стоило бы огородить проволокой и слюнявыми псами. До встречи с ним Лейси не знал, что такое асфиксия, фроттаж и петтинг. После встречи с Джеком он иногда хотел сдохнуть, но в первый раз, когда они трахались под ракитой, неизведанностью и желаниями, Лейси позволил кончить в свой рот. Так чистота ребёнка оказалась скомкана с джековскими окурками, смешана с осколками молочной бутылки и проглочена со спермой. Они часто трахались на сливочной простыне. На стиральной машине (порошок витал в воздухе, пока Джек кусал бёдра Лейси и отсасывал), на подоконнике, в чужом бассейне, в тачке, на васильковых лугах. Долго. Много. Ласково и до ужаса дико. Особенно Лейси любил смотреть вверх, на листья, напоминавшие падавшие золотые монетки, и по-кошачьи стонать. Поэтому Джек считал, что его будущее — съёмки в узкопрофильных фильмах для взрослых. Поэтому Джек умолял его не бросать университет. Кажется, впервые Лейси получил гематому из-за столкновения с капотом. Размером с яблоко, грозную, насыщенно-рубиновую. Джек сказал: — Ты садишься в мою машину, делаешь минет, я отвожу тебя на учёбу, и ты учишься. Понял? — Я не хочу ехать туда, Джек. — Я хочу. Мне похуй, Лейси, нравится тебе это или нет. Ты будешь учиться. — Это... не моё. Я никогда не стану хорошим юристом. Тем более адвокатом. — Станешь, или я убью тебя. В тот день Лейси почти сбежал из-под хватки Джека, но ударился об иллюзорную стену собственной слабости. Он не мог уйти. Почему он должен уходить? Джек не дал опомниться: сгрёб его за шкирку, прибил к машине, прижал коленями и обжёг нежностью медведя: — Если ты любишь меня, то поедешь. В доме между рёбер оказалась спичка. Лейси замер под чужим дыханием, а сам перестал дышать. Совсем. — Хорошо, Джек. — И не уйдёшь, пока не дождёшься меня. Если нет — мы больше не увидимся. Как низко. Как подло, как отвратительно. Но так по-джековски. — Ладно. — Ладно — не увидимся? Спичка расслоилась, погасла, не дав дому меж костей сгореть. На этот раз. — Ладно — поеду. Джек потрепал его по голове, обнял аккуратно, уткнулся носом в волосы. Проворчал что-то. Про ваниль, про шампунь, говорил что-то с кусочками извинения, если вдруг напугал. Лейси столько раз повторял, что не может больше ходить в университет, а Джек не слушал. И почему-то — почему-то, — Лейси продолжал учиться. Лихорадочно записывал материал, иногда включал диктофон, чтобы под рукой было доказательство посещения пар. Джек приказал. Зло рассмеялся тогда: я ведь знаю, как легко ты можешь просочиться через окно, словно дым; так что будь добр — докажи мне. Забавно. Лейси отговаривал себя от нехороших мыслей. Все (родители, сестра, Джек) хотели лучшего для него, хотели, чтобы у него было образование. Ну, будет умирать от недостатка творчества, ну, опухнет от кислятины закона. Юриспруденция, без сомнений, выбор отца. А Лейси не мог сопротивляться ни папе, ни Джеку. Ведь однажды станет лучше. Однажды. Когда-нибудь. Всё станет хорошо. Ночью Джек извинился очень мило: купил торт, который они съели на мягком ковре, и впервые не душил во время секса. Лейси оттаял. Получил парочку поцелуев в гематому, лоб, щёки и тощие лодыжки. Апокалипсис утих, вьюга во рту — тоже. Они много разговаривали. Пока Лейси чистил зубы детской пастой, Джек с хриплым смехом (чудесный, дивный смех) говорил о том, какие глупости творил, когда был юн. У них была не шибко колоссальная разница в возрасте, всего шесть лет. Лейси пил ужасную текилу и со скромным ужасом вспоминал, как целовал мальчиков в детском саду. Болтали о том, что оба — настоящие дураки, и продолжали смеяться над шутками друг друга. Дрались иногда. То несерьёзно, то из-за приступов истеричной ревности. Им обоим нравились микроволновки, потому что они блестящие, «наруто», тихая музыка, слово «прощай», неторопливая жизнь и лай собак. Когда-то Джек пригласил его на вечеринку друзей, и Лейси понял, что тот терпеть не может своё окружение. То, как он смотрел на людей, и то, как пожирал взглядом Лейси, нельзя было сравнивать. Глаза-финтифлюшки — так сказала одна пьяная девушка, — бесполезное украшение на слишком красивом лице. Джек бесконечно крепко ревновал. Очень, очень ревновал ко всему. — На тебя пялятся. Ты с кем-нибудь знаком? — Нет, — поёжился Лейси. — Нет? А выглядит так, будто ты отсосал здесь каждому, пока я не видел. — Просто я кудрявый и прекрасный. — Ты мой. Мой, блядь. Лейси привык не заводить новых знакомств после того, как влюбился. Он знал, как сильно сам Джек любит его, и не хотел портить их отношения лишними людьми. Он пришёл сюда, чтобы потанцевать и поглядеть на чужих друзей. Может, переброситься словами. Но с каждым часом он чувствовал нарастающее одиночество. Джек был рядом, тут, почти под боком, и Лейси считал себя последним мерзавцем, потому что не мог постоянно смотреть на него в ответ. Чуял его взгляд, его руку, запах его волос. И уставал. Чертовски уставал от переизбытка Бойда в крови. Передозировка вот-вот польётся пеной изо рта, и только минутное исчезновение Джека станет дефибриллятором. — Скучаешь? — Я хочу домой. — Не беси, а. Выпей чего-нибудь. Кошмары наплодились за мгновение. Лейси вдруг раскусил чувство, витавшее в голове: это ведь тревога. Он не мог просто оторваться и пойти потрещать с кем-нибудь, потому что знал, что Джек будет смотреть. Всегда и везде. На ладонях горели розовые шрамы – так сильно он вдавливал ногти в кожу. Потому что боялся. Они были знакомы уже месяца три, когда Лейси впервые испугался. По-настоящему обомлел от страха, потому что до скрежета возненавидел себя. Каждую крупицу характера. То, что был непрозревшим котёнком, который больше не тычется маленьким носом во всех без разбора, а лежит в мусорном пакете где-то в колодце. И не Джек оказался виной. Небольшая ложь: в Джеке вины было столько же, сколько и в Лейси. Оба истребляли чистоту ребёнка в равной пропорции. Беспрепятственно и быстро. Весь остаток вечеринки Лейси едва не блевал горячим беспокойством. А дома разревелся зачем-то. По-настоящему.

04:09, джек привет, детка, ты спишь?

04:15, лейси :)

***

Лейси всё время смеялся, но выглядел так, будто вот-вот перережет себе горло. И не только себе. Так было бы лучше — если не своё, а кое-чьё другое. Лебединое и слегка бледное. Джек убирал волосы за вишнёвое ухо, когда задумывался о чём-то и целовал в кудрявый пробор макушки Лейси. Они оба сидели на полу. Батареи не работали, и им приходилось ютиться в руках друг друга. Вокруг валялись наклейки, конспекты с лекциями, разноцветный скитлз, а около ног стояли стаканы с шоколадным молоком. В ухе Джека был наушник, и плеер извергал ирландскую народную музыку. Лейси грелся на его плече, сонливо повторяя наспех записанный материал, дёргал босой ступнёй, царапал блестящую закладку. От футболки Джека пахло кардамоном. Он выпекал вчера нежно-сладкую радость диабетика, которую Лейси съел этим вечером. Они не разговаривали где-то неделю после вечеринки. Потом Джек принёс торт — самый любимый вкус лимона и лета, — они опять поделили его на мягком ковре, выпили граппа, свирепо пожаловались друг на друга и хорошенько поебались. Увы, дружить у них получалось гораздо хуже, чем трахаться. — У тебя красивые волосы. — А мне твои нравятся, — промурчал Лейси, развалившись на его груди. — Знал, что светлые дороже стоят? — Прекращай сводить всё к деньгам, а то звучишь, как шлюховатая дрянь. — Я просто пошутил, Джек. — Я тоже. Не всерьёз. Эй, не спи, мне скучно. — Я устал сегодня. Джек тыкал его в рёбра, не позволяя заснуть, просил рассказать что-нибудь, потому что ему самому не хотелось ложиться. Это не первый раз, когда он будил Лейси или не давал ему не то чтобы подремать — банально уснуть. Так, от небольшого одиночества. Иногда Джека бывало настолько много, что хотелось повыть, расплакаться (слёз хватило бы на целую раковину) и вызвать тошноту. Вытащить все тайно скормленные ложки фобий. Поголодать столетия три. Только дурачок попросит добавки, Лейси больше не нужно. Затем вынуть из спины вилки, которые Джек втыкал, когда ему нечего было делать, и отоспаться на несколько веков вперёд. И его Джек Бойд вдруг сказал самое страшное. Отвратительное, ужасное, чуточку (неосознанно) желанное. Небрежно и спокойно: — Мы можем расстаться, если ты так устал. От всего. От... меня. По сути: беги от меня, Лейси, как от морока, как от всего самого самоубийственного, не слушай никого и беги, ты ведь сам всё знаешь — я убью тебя если не физически, то точно задушу морально. Это просто сон. Просто нехороший сон. Просто. Нехороший. Сон. — Ты дурак, Джек. Лейси слегка ударил его в плечо кулаком, завалив набок, прилёг сверху. Кардамон щекотал слизистую слишком яро, слишком ощутимо, слишком вкусно. Слишком. Это слово идеально олицетворяло квинтэссенцию Джека. — Недавно я лечил девушку, которая въехала в столб и вылетела из машины. Хочешь послушать об этом? Довольно паршивая история. — Ага. У Джека были тёплые волосы. Правда тёплые. И красивые. Лейси говорил обо всём нём просто: красивый. Лежал на его груди и рассматривал белый шрамик на подбородке (в детстве его туда лягнула девочка на роликовых коньках). По его щекам рассыпались аккуратные родинки. Их можно было спутать с маковыми зёрнышками, но Лейси выучил местоположение каждой; за ухом, у глаза, три на щеках, четыре около шеи. Иногда тыкал в них. Джек улыбался, и Лейси приходилось царапать ещё и проявляющиеся ямочки. Игрался, как идиот, чтоб перебить нарастающее чувство паники. Чтобы избавиться от тревоги. Та чёрной мамбой кружилась в желудке, щедро выплёвывая яд. Затихающая ирландская песня немножко скрасила волнение, шоколадное молоко помогло залечить ещё невидимую рану. Всё будет хорошо. Но ты дурак, Лейси. Слюна Джека на вкус как негорькое вино. Лейси целовал его губы долго и медленно. Он чувствовал, как гнил, как портился, как потихоньку сходил с ума. И продолжал отчаянно обниматься. У Джека были королевские манеры: касание губами в бровь, в другую бровь, в лоб. Словно при коронации. Или при похоронах, когда напоследок прощаются с покойником. Лейси нередко путал эти вещи. Утром Джек забрал с собой запах кардамона, украл золотое солнце (вновь было пасмурно), иллюзорной гуашью нарисовал на груди Лейси сердце и вылез через окно. Это стало их маленькой традицией — не пользоваться дверями. Было особое очарование в том, как искромётно они успевали целоваться, пока Джек лез по карнизу, спрыгивал вниз, салютовал и уходил, спрятав кулаки в карманах. Лейси буквально слышал хруст многочисленных пачек с леденцами. И с треском запирал окно.

07:09, джек я тебя люблю

07:15, лейси :)       

***

Лейси стал блестящим студентом юридического университета и худшим другом в мире. Ханна была первым человеком за всю его жизнь, что сказала легко и просто: ты бесхребетный. — Мне она никогда не нравилась, — пожал плечами Джек, делая пометки в рабочих документах. Такой серьёзный. — Она перекурила столько всего дешёвого и запрещённого, что немного съехала с катушек. Куда вообще смотрит Оливия? Оливия ведь, правильно? Джек никогда не говорил: «я запрещаю тебе общаться с ними». Он выжидал, как преданный пёс, чтобы потом одним махом сгрести Лейси в охапку, спрятать его под свой бок и никому не отдавать. Говорил: «такими темпами Тейт скоро сопьётся, от плохих людей лучше держаться подальше». А не: «я очень не хочу, чтобы вы виделись». Задумывался: «разве тебе приятно слушать сплетни Оливии?» А не: «она тупая овца, таких ещё поискать надо». И Лейси глупил. Совершал ошибку за ошибкой, потому что начал отдаляться от всех. Встал за спину Джека, уткнулся в лопатку – и будто умер. Он не забывал о людях, но постепенно отвыкал от них, переставал думать о вечеринках, не мог вспомнить даты рождения и запахи разношёрстных духов, намертво сросшихся с одеждой друзей. Банальные детали – мелочи, – испарились. Он даже пропустил те моменты, когда Оливия забеременела, а у Ханны случился выкидыш. — Найдёшь других друзей. Получше. — Мне и с этими хорошо, — выцедил Лейси. — Ты ещё не понимаешь. Почему ты не видишь, что они — проигрышный вариант? Ты достоин большего. Хотя бы не наркоманов. — Да потому что мне это нахуй не нужно, Джек! Они сидели в квартире друг напротив друга: один учил доклад, второй разгребал рабочие бумаги. Залипали в себя, истлевая между шкафом и торшером. Когда Лейси закричал, окостенели оба. На улице выла вьюга. Ужасная, печальная метель, отдававшаяся скрипом в костях, и Лейси не мог понять, что хрустнуло первым: ветка липы, терпение Джека или его дыхание. Выпитое столетие назад молоко скисло в желудке. — Повтори, — тихо прохрипел Джек. Лейси дёрнулся, вдавил ногти в ладони — до боли и пунцовых полумесяцев. По загривку прошлась дрожь, в костях заплясали кудрявые зловещие бесенята. — Мне не нужны твои советы, когда я тебя не прошу. Пожалуйста, хватит. Мои друзья — явно не твои друзья, не твоя забота. Если я делюсь с тобой чем-то, это не значит, что я хочу помощи. Представь, я могу сказать «помоги», когда мне плохо. А мне сейчас нормально. Нормально. — А теперь замолчи, Лейси. — Сам же попросил повторить. — Они больше не твои друзья. В курсе? Джек аккуратно отложил документы и схватил Лейси за руку, на которой горели полумесяцы. Очевидный признак ужаса. — Ты когда-нибудь собирался сообщить, что боишься меня? Джек даже не разделся до конца, зато с Лейси стянул всё до последнего. Он крепко вжимал его в скрипучий диван, царапал пуговицами, ремнём, злыми руками, зубами. А Лейси всё думал — куда уж дальше? Насколько глубоко это кардамоновое болото? Что делать? Почему всё изменилось? Почему всё испортилось? Лейси так боялся расстаться. Почему-то он был уверен, что Джек его не отпустит. Будет ходить рядом тенью, шантажировать домашним порно, раздвигать колени, чтобы изнасиловать. Лейси уже удалился из всех социальных сетей. Он бы не хотел умереть, но именно смерть казалась ему идеальным выходом из ситуации. Хороший дубовый гроб, всё такое. А для себя или Джека, это неважно. Главное, чтобы не вместе. Только не в одну сырую могилу, только не рядом. Джек наносил ему физические увечья во время секса или разговора. Лейси скрёбся и царапался, оставляя подарочные раны, не хватало сверкающей обёртки. Джек всё чаще терял терпение; однажды он едва не ударил Лейси лицом о керамический край раковины, но успел остановиться. Зато в другой раз не успел. Лейси прятался в ракушку, которую скоро (совсем чуть-чуть осталось) раздавят в кулаке. Джек стал горьким вином, прокисшей ягодой и кровью с примесью ванили. Африка осталась лишь на горячей коже. В остальном же он был вьюгой, которая угробила безопасный дом, который когда-то построил Лейси. Кирпичи разлетелись, а дракон, бережно хранивший покой, отравился нестабильностью и людским одиночеством.  Наверное, Лейси сам виноват в той боли, которую Джек ему причинил. Наверное, он бесхребетный дурачок, который просит покормить его с ложки цианидом. Наверное, стоило бы убрать лезвия для бритвы, чтобы специально не напороться. У Лейси была нерифмованная считалочка: любовь моя, любовь твоя, и обе вскрыли вены под выстиранным одеялом. Он понимал, что они с Джеком исчерпали себя. Оставалось закопать их имена вместе с трупами и распрощаться. Пожалуйста, давай прощаться, Джек. Лейси надеялся, что время их расставания близилось. Что они умрут на васильковых лугах, что мёртвый или живой Джек перестанет быть рядом, что его имя и дата рождения сгнившим леденцом застрянут в земле. Что мир всё-таки успокоится. Выдохнет. Лейси остался один.  Друзья исчезли из его жизни, как должен был исчезнуть Джек. Может, они не так сильно были близки, раз никто не протянул ему руку помощи. Они растворились сахаром в бумажном стакане и малиновой сладкой ватой во рту. Лейси тихонько плакал в ванной, думая о маминых ладонях. О папином строгом взгляде, о родном доме, о сестре-ты-послушаешь-мой-стих. Об Оливии и Ханне. О школьных моментах, когда всё было хорошо, наивно, весело. Без Джека Бойда. Без его лютой любви. Если Лейси затрагивал тему «я хочу побыть один», то Джек изобретательно тащил его обратно к себе. И всегда по-разному. Торт, съеденный на ковре, больше не прокатывал, а горячий глинтвейн и шоколад в форме сердец ещё имели шанс на успех. Сначала Джек говорил, что убьёт Лейси, затем — что убьётся сам, советовал заранее заказать гроб. Во время очередного секса, от которого было противно, он достал телефон и записал всё на камеру. Лейси был в ужасе. Он боялся дня, когда Джек опустится ещё ниже и начнёт шантажировать дешёвой порнографией. У того оказались все карты на руках. Развесёлые джокеры. Они знакомы года три. За эти месяцы у Лейси развилась паранойя, пропал интерес к жизни, а шкафчик в ванной зарос таблетками. Ему уже не становилось страшно от мысли о смерти. Ему казалось, что он живёт слишком долго. — Пока, детка. У меня ночная смена. — Пока, Джек. Лейси всё ещё был один. Их отношения стали чем-то бесформенным, жутким. Странным. Монстрообразное нечто, плюющееся железной стружкой, доедающее останки, заживо грызущее руки и ноги. И с глазами Джека. Один в один. Лейси думал о прошедших годах, тщательно выискивая сломанную кость, из-за которой рухнул целый скелет. Вопрос не в том — как. Это всё понятно, они оба истребляли костяк как угодно. Вопрос — когда это началось? Кто из них первым кого-то выломал? С первых встреч, когда Джек злорадно убирал подушку, и пьяный Лейси разбивал лоб об изголовье кровати, пока лез через окно? Когда Лейси не брал трубку, подсыпал снотворное, уходил до рассвета, лишь бы не видеться? Когда они молча ненавидели друг друга? Когда Джек по-настоящему влюбился? Когда Лейси решил, что всё это понарошку? Он закутался в одеяльце с принтом крошечных эльфов, докурил чужую сигарету, выпил кофе. Доплёлся до ванной комнаты. Завалился в ванную, свалил шампуни на дно. Повторил: — Пока, Джек. Он забудет всё плохое и хорошее. Скомкает воспоминания в бумажный шарик и сожжёт. Лейси долго вертел лезвие, вытащенное из бритвы. Не мог решиться. Он думал, что ему хватит десяти минут, чтобы настроиться на самоубийственную волну, чтобы окрасить белокурых эльфов в рубиновый. Так глупо на самом деле — умирать из-за чужака, давно живущего в голове. Тем лучше, что он не может вскрыться так же, как любовь. Он отложил лезвие, как вдруг кто-то позвонил в дверь. Лейси вздрогнул. Вылез из ванной, намотал на фалангу кудрявую чёрную пружинку, прошёл вперёд, босиком шелестя по линолеуму. За дверью стоял... папа. — Отец? — Лейси туповато уставился на гладко выбритое лицо. А в голове лютовало бешеное: пап, ты так вовремя, защити меня от Джека. — Хорошо выглядишь, — улыбнулся старший Джонсон. — Не против, если вечером придёт и твоя мама? Завалы на работе, сам понимаешь.  Лейси яро кинулся ему на шею, и папа, чуточку опешив от эмоциональности бесконечно спокойного сына, сгрёб его в охапку. Твёрдо прижал к себе, похлопал по кудряшкам. Он пах морем и эвкалиптовой жвачкой. Свежестью. И жизнью. Лейси уткнулся носом в его грудь, крепко-крепко зажмурился. Тихонько сказал: — Ты так вовремя, пап, — защити меня от... — Ты хочешь кофе? Я научился варить. Вкусный выходит. — Я за этим и пришёл. Почему-то стало легче дышать. Отец будто вколол в Лейси бешеную дозу амриты. Этот божественный напиток тёк по венам, мешался с текилой и воспоминаниями, делал людскую душу бессмертной. Забавно, что пару минут назад кое-кто хотел умереть. Лейси разговаривал без остановки под удивлённый, но довольный папин взгляд. Вряд ли он мог догадаться, что сын едва не подох от одиночества — но какая разница? Он забыл, каким был наедине с кем-то (помимо Джека). Почему-то забыл о семье. Они редко виделись из-за частых переездов родителей, а созваниваться никто из них не любил. Сестра Нелли — в двух глупых косичках, — с порога рванула на грудь Лейси, защекотала, получая то же самое в ответ. Мама привезла кексики в виде курочек и жёлтых утят. — А чего вы так неожиданно? — Мы предупреждали, но ты не отвечал на звонки и не заглядывал в почту. Мама послала тебе гигантское письмо с просьбой убрать весь алкоголь и всех девок, которых ты обязательно тащишь к себе ежедневно. К слову, все Джонсоны имели представление как о его детской любви, так и о Джеке, но тешили себя надеждами на лучшее. Мало ли, одумается. Нелли с писклявым рёвом пробежалась по квартире и прошарила комнаты, папа и мама стали расспрашивать об учёбе и увлечениях. Говорили, что Лейси немножко изменился, немножко повзрослел. И немножко опечален. Удивительно, как порой родители способны увидеть грусть в глазах широко улыбающегося сына. Но Лейси всё-таки был безумно счастлив, пока держался за мамину руку и слушал очередные наставления отца. Он чувствовал заботу о себе. Нормальную заботу. Не её извращённую форму, не её отсутствие, когда Лейси плакал, прижавшись к спине не спящего Джека. Это оказалось таким нужным. Лейси так соскучился. Так осиротел за последние три года. Может, пора прощаться? Когда семья, расцеловав и оставив на столике вторую коробку кексиков, уехала, Лейси напился. Это было несложно. Опьянённый мамиными глазами, окрылённый бешеной сестрой, Лейси знал: ему хватит пары стаканов горького вина. С Джеком он научился курить. Токсично-ржавый конец сигареты пылал с каждой затяжкой. Лейси свисал с балкона, опираясь на бельевую верёвку, согреваясь одеяльцем с глупыми эльфами. Смотрел, как смеркался вечер. Подумал о клетке, в которую загнал себя, и потушил сигарету о выпирающую косточку запястья. Он привык. Джек трижды вытворял такое с его рукой. И четырежды — с лодыжкой. Лейси устал повторять (слово молитву, заклятие, мантру), как устал от Джека. Поэтому просто допил розовый стакан, застегнул осеннюю куртку, нащупал пачку старого «Мальборо», случайно забытую когда-то в ноябре. Вывалился из своей обители. Они с Бойдом не планировали съезжаться. Часто ошивались друг у друга, трахались на матрасе Лейси и стиральной машине Джека. Даже купили парные зубные щётки в обе квартиры. Но Лейси скорее залил бы комнаты бензином и задохнулся, чем позволил поселиться в них Джеку. Старая привычка — не впускать никого дольше, чем на двое суток. Хруст листьев, цок-цок чьих-то каблуков, лужи и радуга. Лейси едва не стошнило. Он смотрел на полнолуние среди звёздных фонариков, пока его не по-детски мотало по бордюру. Затем прошёл мимо горбатых котов, открыл дверцу сетчатого забора. Вдохнул полной грудью. Когда-то давно он сидел под одухотворённой ракитой и бросал монеты и камешки в бутылку из-под молока. Чудно́е время. Тёплое, хорошее. Сейчас всё иначе. Свирепее. Лейси поглядел на карниз, по которому ловко взбирался в любимую комнату. На подоконник, где навсегда отпечатались следы подошв его ботинок. На то самое окно: на нём блестели весёлые хэллоуиновские наклейки, а с хомутов свисала выключенная гирлянда. «Извини». Первое слово, сказанное Джеком. Пророческое, ставшее чересчур личным, прямо намекнувшее на будущее Лейси. — Проси прощения, продолжай просить прощения, Джек... Тогда была ракита, монетки, ракушки, молочная бутылка. Сейчас — липа и обломок кирпича, а через секунду — разбитое окно. Стекло звонко разлетелось, и кирпич, запутавшись в холодной гирлянде, рухнул на кровать. Лейси потёр в пальцах оранжевую крошку. Прошёлся по лопнувшим осколкам, наслаждаясь скрипом под ногами. Закурил старую сигарету. Бросил её, следом полетела зажигалка. Лейси накинул капюшон осенней куртки, чтобы скрыть (как Джек выражался) подозрительные кудряшки. И вдруг понял, как ему больно. Больно видеть себя и не видеть Джека. Понимать, что он мечтает просто сбежать. Сесть в автобус, закрыть глаза, досчитать до десяти и оказаться где-нибудь в хвойном лесу. Один. И в то же время он боялся потерять Джека. Дело привычки. Он буквально прирос к нему за все эти годы, изучил его вдоль и поперёк, нашёл в нём каждую родинку, веснушку, царапину. Он привык просыпаться и мыслями возвращаться к Джеку. Как они вообще отпустят друг друга? Просто нужно решиться. У Лейси есть деньги, образование и стержень в позвоночнике. Он справится, он смышлёный мальчик. Когда-то же нужно оборвать провода и выломать машину, доверху наполненную прошлым. Они встречались, но не жили вместе. Знали наизусть тела и никак не могли запомнить даты рождения. Дрались и целовались, трещали по швам, рассыпались. Джек вытягивал их из болота, чтобы затащить в другое (кипящее, кардамоновое), а Лейси попросту не выдерживал всего этого. Когда Джек умрёт, нехороший сон Лейси исчезнет. Когда Джека не станет, Лейси всё вспомнит, но сейчас он постарается забыть его за пять минут. Он покупал плюшевые игрушки и называл их банально — Джек Хороший, Джек Королевский, Джек Токсичный. Он сбегал, как маленькая пугливая крыса. Он перестал нормально спать, очаровавшись бессонницей. Он написал глупые стишки. Он очень хотел домой, но знал, что будет тосковать, скучать и выть из-за Джека. Он был зависим от жвачки, когда нервничал, и этой ночью заполнил карманы дюжиной пачек со свежей мятой. Он решил купить серебряное колечко, проколоть нос в первом попавшемся салоне и завести золотых рыбок. Он до того развил в себе отвращение к сексу, что едва не блевал, когда смотрел с Джеком порно. Он начнёт пользоваться новым одеколоном, создаст сборник разношёрстной хорошей музыки и выкинет ненужные вещи. Он считал себя трусливой овцой, прятался за складками неудобных толстых курток, любил и боялся Джека одновременно. Не верил, что может уйти, не верил, что действительно сбегает. Но пусть он испуганная овца — он не против выбрать себе этого тотемного зверя, если тотем позволит ему быть вдали от Джека. Он. Лейси Оливер Джонсон. Шёл в связке с «лисий пуловер из солнца». Он был лунными сонатами, йогуртом из облепихи, ранним летом, речкой перед октябрём, запахом зелёных яблок, газированной водой и туманом. Незаметный, но плотно прилегающий к коже. Лейси засунул в рот токсично-жёлтый леденец со вкусом ванили и тихонько выдохнул морозное облачко. Обречённо повторил: пока, Джек. Хватит, Джек. Ты мне не нужен, Джек. Твоё окно, твои злые руки, твоё имя. Ты, Джек Бойд — от выгоревших русых волос и до самых ступней. Весь ты, каждая твоя вариация. Тот Джек, который бегал за мной босиком по траве, валил в васильки и целовал. Который бросал в меня кружками и тушил о мои руки сигареты. Который отнимал друзей, который покупал сладкую вату. Лейси никто больше не нужен. Лейси сам теперь нехороший сон, плавающий между картинами, шкафом и торшером. Лейси уйдёт или вскроет речки вен, и всё будет хорошо.