Мой маленький кошмар

      Холодный сумрак опускается на городские высотки. Свет в окнах подобен звёздам на ночном небе — они то и дело сменяют друг друга, не имея возможности погаснуть полностью. «Изнанка» дня одним лишь своим существованием отпирает маленькую дверцу в тот мир, о котором многие слышали лишь вскользь. Но холод оттуда вместо приятного ласкающего ветра способен обдать могильным смердом. Они не имеют имён, единой сущности и даже ощущений на уровне эмоций. Бесформенная тень, свободно передвигаясь по стенам, каждую ночь в поиске новой жертвы. Хриплый шёпот, сводящийся в какофонию, пожалуй, единственный ориентир, способный определить его.       Оно способно становиться частью сознания детей, спокойно управлять маленькими безвольными телами и творить всё, что только возможно вообразить. Вместо невинных шалостей аномалия предпочитает играть по-крупному: убивать, грабить или сводить жертву с ума своим присутствием.       Темнота наступает тогда, когда любой свет, начиная от естественного палящего солнца и заканчивая тусклым светильником, гаснет.       Скрип. Топот маленьких ножек прерывает гнетущую тишину, а маленький мерцающий огонёк свечи разгоняет тьму. Из-за неловких движений карапуза, спускающегося по деревянной лестнице, маленькое пламя мечется из стороны в сторону, но всё никак не потухает. Малыш кряхтит и спешно оглядывается по сторонам. Он старается прижиматься к стенке, иногда накрывая пламя со всех сторон маленькой ладошкой, дабы сохранить единственный источник света.       Дыхание и уже знакомый мальцу шёпот заставляет его вжать голову в плечи и испуганно залепетать что-то едва различимое.       Услышь меня, дитя.       Ты время зря не трать.       Играя и шутя,       Тебе не убежать.       Тени пляшут на освещённой свечой стене. Мальчишка начинает дрожать, не в силах удержать большую кружку. Глаза его испуганно мечутся из стороны в сторону, а губы стискиваются в одну единую линию, после чего он спешно прикрывает их свободной ладонью и зажмуривается. Ни звука. Сталкиваясь с мистером Пинни не впервые, малыш осознаёт своё положение и старается не подавать голоса. Он знает — аномалия может видеть лишь с помощью посторонних раздражителей, одним из которых и является звук.       Стань мне другом, Билли,       Одиноко взаперти.       Страх ты свой наружу, будь добр, отпусти.       Ужас, страх, паника — все эти похожие друг на друга чувства сплетаются воедино в хрупком детском сознании, шаг за шагом приближая мальца к пропасти, падение в которую означает потерю рассудка. Он умело сопротивляется, находит лазейки, старается не поддаться фальшивым сладким речам о море горячего шоколада и полям из сладкой ваты с единорогами на выбор.       Скреб-скреб. Костлявая ладонь, появившись из-за угла, ложится на одну из ближних стен, когтями очерчивая висящую картину по кругу. Громкий звон. Кружка с мерцающим огоньком внутри наконец падает на пол, разбиваясь на куски. А рука, будто завороженная, несколько секунд висит на стене, не проявляя признаков жизни, пока наконец с тихим скрежетом снова не исчезает за деревянной дверью.       Нет смысла прятаться, дитя.       Не повернуть нам время вспять.       Встреча эта предрешена —       Время умирать.       Шлепок. Маленькое тельце оседает на пол, беспомощно обняв колени и уткнувшись в них. Плечи вздрагивают, а из груди вырывается тихий вздох — мальчишка вот-вот расплачется. — М-ма-мама, — дрожащим и хриплым от издержки и страха голосом он произносит первое, что приходит на ум, по-детски надеясь на поддержку и защиту.       Несмотря на то, насколько тихо отчаявшийся ребёнок одними лишь губами пролепетал нечто столь тёплое и родное, оно эхом разносится по пустынному коридору. Стена из напускной уверенности и детской наивности покрывается глубокими трещинами, которые вмиг разрушают её и дают волю громкому плачу. Он больше не тот бравый рыцарь, который ранее поклялся защищать и свою честь, и честь своей семьи, как недавно почивший отец. Он больше не способен смотреть в счастливое лицо матери и сестры, которые растягивают довольные улыбки после его уверенных слов. Он…       Лёгкий ветерок проносится по коридору. Он холодный, пробирающий до дрожи, неприятный и пугающий. Заплаканное лицо наконец отрывается от мокрых колен и устремляет взгляд на ту самую дверь, ныне снова закрытую. Не видит, но чувствует, будто ничего другого здесь и нет. — Билли, мама ждёт, — знакомый, но отчего-то странно низкий и искажённый голос матери заставляет мальчонку дрогнуть и с недоверием глянуть на протянутую руку. — Папа хочет видеть тебя, малыш.       Эта фигура возникает из ниоткуда. Её очертания кажутся смутно знакомыми, но ещё более тёмными, чем окружающее пространство. Напуганный до смерти, заплаканный и полностью отчаявшийся, малыш даже в этот момент колеблется, но отдаётся чувствам без остатка, из последних сил бросаясь в объятья к своей матери.       Нечто прижимает малыша к себе с неестественной для человека силой, но ребёнок, кажется, не чувствует уже даже этого. Счастливая улыбка — это последняя эмоция, застывшая на красном от слёз и напряжения лице, пока струйка крови из пухлых губок не стекает к подбородку.       Мама.