Они не имели имён

Они не имели имён. Никогда. Лишились того, что дают при рожденьи… У них отобрали их сон. Навсегда. Только жизнь их была жутким сном, наважденьем… *** Липкий страх был един. Просыпаясь в ночи В провонявшей смертями бездушной дыре, Помышляли они, натянув кирзачи, Оборвать свою жизнь в столь безумной игре… Но смиряли свой пыл, озираясь назад, На товарищей, крепко державших под руки. Тяжело приходилось, и каждый был рад Лучше сдохнуть в паршивой конторе от скуки, Чем остаться, смириться, пройти новый тест, Ощутив в хрупком теле лавину страданий, Когда набранный шприц ненасытно проест Клетки плоти, уставшей от сонма пытаний… Все молили друг друга цепляться за жизнь, Что когда-то дала им природа. Было, кто-то кричал: «Сопляки развелись! Не поляжет, чай, столько народу!» И тогда все смеялись, припрятав в душе Все сомненья до раза иного. Но не знали, что раз не наступит уже Ни для первого, ни для второго… М-4, 16, 75, Вы хорошими были бойцами… Вы боролись за жизнь, вы шагали опять С подлецами на бой, полыхая сердцами, Но в войне всё неравно… Истерзанный вновь, Проиграет один воин в поле. Вам даровано было лишь чувствовать кровь — И свою, и чужую. Не боле. Вас отродьем, отребьем считали они, Те, кто сами боялись уколов… Нет, не совести. Яда, сжигавшего дни Всех, кто канул в пучину приборов. Тем подопытным, павшим от подлой руки, Память светлая. Светлая память плебеям, Что сражались за жизнь и чужих берегли, Становясь день от дня всё слабее… Трудно было дышать. Вот ушло тридцать шесть, Двадцать девять сгорели в агонии муках. Пятерым тяжело было даже поесть. От пятнадцати не было слышно ни звука... Вот их стало тринадцать. М-40, М-3, Сговорившись, пробрались в отсеки к учёным И с пинцетом и хрипом из глотки: «Умри!» Попытались убить… Не хватило силёнок… Той же ночью подопытных сдали в утиль, Будто мусор, вредящий чьему-то здоровью… А наутро над зданием вдруг зарядил Хмурый дождь, что смешал грязь земли вместе с кровью. Их теперь стало восемь... Сгорая во тьме Без остатка, без шанса на имя, Проводили они день и ночь в тишине, Коли скрежет дверей не поднимет. Не хотелось кричать. Не хотелось курить. Не хотелось смеяться над шуткой. Но так страстно, так пламенно жаждалось жить… «Эй, М-10, приляг на минутку…» Все пытались друг другу помочь, чем могли, Заставляли принять пищу силой. И мечтали тайком, как, коснувшись земли, Воспарят над имянной могилой. Всё хотели узнать о семье, о друзьях… Как там мама? Была ль она вовсе? Ах, они ведь одни здесь. Все просто в гостях У планеты, на жизни откосе… Так хотелось кричать. Так хотелось курить. Так хотелось смеяться над шуткой. И так страшно, неистово жаждалось жить… «Эй, М-10, поспи хоть минутку…» Их осталось четыре. Четыре бойца, Что боролись с прогрессом науки. В волосах — пепел битв, в голосах — хрипотца, И так часто, так мелко дрожащие руки… Новый день — новый шприц. Новый врач за дверьми. Скоро, скоро наступит свобода… Но какою ценой? Остаются ль людьми Изменённые? Как ты ответишь, природа? Что их ждёт за стеной? Как воспримет их мир? Они станут агентами тыла? Растрепает ли волосы лёгкий эфир? Может, плачет по ним ледяная могила? Так хотелось любить. Ненавидеть. Мечтать. Пробежать по ячменному полю… Засмеяться. Заплакать от счастья. Пылать. Так хотелось почувствовать волю… Вчетвером они тихо сидели в ночи, Слыша дождь за стеной, размышляя о солнце. Их не ждал никто дома. Кричи — не кричи, У них нет близких душ, как в стенах нет оконца… М-11, М-46 не спаслись. Клятва совести пала с плечей у обоих… Не найти им имён. Не узнать, отнеслись Ли к их смерти друзья как к потере героев… *** Бледнела луна, озираясь во тьме. Солнце жалило тонкую кожу при дне. Остались лишь двое в поломанном мире… М-21. М-24.