СНЫ

* * * Курс профессора Сяо Чжаня, как и все студенты Национальной Академии изящных искусств, готовился к ежегодной традиционной выставке. Этот курс заслуженно считался сильнейшим, работы студентов Сяо-лаоши уже сейчас охотно приобретали как галереи, так и частные коллекционеры. Сам же профессор, несмотря на молодость, носил звание "Живого национального сокровища Китая" и его живописные работы даже были запрещены к вывозу из страны. Видимо, поэтому любая выставка Академии не обходилась без именного вернисажа Сяо Чжаня. Обычно у него не было недостатка в работах, которые можно было показать широкой публике. Но не в этот раз. И дело было отнюдь не в творческом кризисе. Профессора Сяо преследовали сны. Странные, красочные, иногда мучительные, заставлявшие просыпаться или в горячке, или в холодном поту, иногда такие сладкие, что и рассказать-то стыдно - вроде не мальчик, пубертатный возраст давно пережил. В этих снах Сяо Чжань видел себя - то с мечом, то со странной черной флейтой в руках, то в кровавом месиве битвы, то в каких-то странных местах, иногда мрачных, тревожных, иногда удивительно светлых, прозрачных, затянутых туманной дымкой, как воды озера Си Ху, на берегах которого раскинула свои здания и кампусы Академия. И во всех этих снах рядом с ним всегда был один и тот же человек. Высокий, с плескавшейся где-то ниже пояса волной черных волос, скрепленных на макушке затейливой заколкой в высокий хвост, красивый до такой степени, что даже во сне у Сяо Чжаня перехватывало дыхание. С ним они были как ночь и день - он сам весь в черном с кроваво-красной лентой, перехватывавшей длинные волосы в хвост, и тот, другой, в белоснежном летящем ханьфу. И лобной лентой в узоре облаков. Они дрались то друг с другом, то плечом к плечу или спина к спине, то музицировали вдвоем - эту странную мелодию старинного гуциня и флейты он помнил, даже проснувшись, и часто тихонько напевал, сидя у мольберта, то терялись в кровавом хаосе боя, где красавец в белом, виртуозно владевший своим удивительным, сверкающим льдом и серебром мечом, защищал его, вооруженного одной только флейтой. А иногда в пронизанной солнечными лучами или лунным светом цзинши они творили друг с другом такое, что Сяо Чжань просыпался и сразу бежал под ледяной душ. Он не понимал, что с ним творится, что это за сны такие, от которых оставалось тревожное ощущение реальности происходящего, кто этот парень, от одного только воспоминания о котором внизу живота завязывался тугой, стыдный и сладкий узел? Что он только ни делал, чтобы избавить себя от этих снов! Но наваждение не отпускало. И тогда профессор Сяо садился к мольберту, брал в руки кисти и рисовал. Бесконечные сюжеты из снов чередовались с портретами того божества в белоснежном ханьфу, и тогда, глядя в эти пронзительные глаза, смотревшие на него с холстов, ему хотелось спрятаться. "Кто ты?" - безмолвно спрашивал он изображение, невесомо касаясь кончиками пальцев совершенного, такого холодного и такого нежного, словно изваянного из белого нефрита лица. Его студия была заставлена картинами, рисунками, эскизами, набросками на одну и ту же тему - ничего другого он рисовать не мог. И когда подошло время представить работы для ежегодного вернисажа, впал в настоящую панику и беспорядочно метался по мастерской, пытаясь найти хоть что-нибудь, что можно было бы показать публике. Выставлять на всеобщее обозрение рисунки из снов казалось ему чем-то неприличным. Это было слишком личное. Но ничего достойного не находилось! Эти свои рисунки Сяо Чжань не показывал никому. Прятал от постороннего глаза. Однако, как говорится, шило в мешке не утаишь. И в один прекрасный день, когда он от отчаяния утратил бдительность и забыл запереть двери студии, его тайна выплыла наружу. Когда на подходе к мастерской он внезапно услышал восторженные голоса, доносившиеся из его святая святых, его накрыло паникой. Ворвавшись в залитую солнцем студию и приготовившись устроить своим любимым студентам хорошую выволочку за несанкционированное вторжение, он, однако, замер, так и не сказав ни слова. Всё то, что он прятал даже от самого себя, все эти картины и наброски были аккуратно расставлены вдоль стен, на полу, на подставках, а в центре его мастерской троица его лучших и любимых учеников, Чжэн Фаньсин, Го Чэн и Ци Пэйсинь, та самая троица, на чьих работах Сяо Чжань собирался строить основу экспозиции, с выражением полного восторга на лицах завороженно рассматривали его картины, синхронно поворачиваясь вокруг своей оси, как подсолнухи за солнцем. - Извольте пояснить, молодые господа, как вы сюда попали и что делаете. Не помню, чтобы собирался устраивать экскурсию, - его голос прозвучал довольно сухо. - Учитель Сяо, - все трое синхронно сложили ладони в традиционном поклоне. - Учитель Сяо, - немедленно зачастил Фаньсин, заводила и первый болтун на курсе. - Мы искали вас, чтобы сказать, что галерея готова и что вам надо посмотреть, как там падает свет и как размещать полотна, но нигде не могли найти. - Поэтому сочли возможным ворваться в мастерскую без приглашения? - А тут было открыто, - с вызовом задрал подбородок Пэйсинь, самый задиристый из троицы. - А вы никогда не оставляете двери открытыми, если вас тут нет. Вот мы и подумали... - Подумали они... То есть, поняв, что меня нет, решили по случаю покопаться в моих работах? - прищурился профессор. Он только делал вид, что сердится, потому что по-настоящему сердиться на эту троицу не получалось у него никогда, да и досада от того, что кто-то увидел эти его рисунки, улетучилась, стоило лишь разглядеть этот неподдельный восторг на лицах. - Учитель Сяо, вы так давно не показывали ничего из своих новых работ, - встрял Чэн. - Мы соскучились. Почему, учитель Сяо? Они же прекрасны! Ответа на этот вопрос у Сяо Чжаня не было. Из каких-то странных ревнивых собственнических соображений не хотел делиться снившейся ему красотой с другими? Боялся, что чужой взгляд запачкает эти белоснежные одежды? - Сяо-лаоши, - он очнулся от этих странных мыслей, потому что Фаньсин осторожно подергал его за рукав. - Сяо-лаоши, почему у вас почти на всех картинах один и тот же человек? Кого вы рисуете? - Свои сны. - Сны? Хотел бы я, чтобы и мне снилось такое, - не утерпел Пэйсинь. - Это же как... как историческая дорама! - Учитель Сяо, - осторожно произнес Чэн, указывая на одну из последних работ, - а это ведь вы, да? Автопортрет? Сяо Чжань перевел взгляд на полотно, на которое смотрели студенты, и вздрогнул. Потому что это действительно был он. Тот самый, из сна. С черной флейтой и в черном с алым ханьфу. С развевающимися по ветру длинными волосами. Черт, он только сейчас сообразил, что действительно нарисовал себя! - Учитель, - Пэйсинь водрузил на мольберт другой рисунок. - А вот тут тоже вы. А тот второй - он кто? Сяо Чжань помотал головой - он не помнил, что рисовал себя вместе с тем белоснежным божеством из сна! Но рисовал - вот оно, доказательство, на мольберте. Кровавый то ли закат, то ли рассвет, темный, почти черный силуэт древней гигантской башни на заднем фоне, и битва. А посреди этой битвы - тонкая фигурка в черном на фоне алого неба, и рядом - белая молния с мечом в руке. Он сделал шаг назад, чтобы охватить рисунок взглядом целиком, и внезапно понял, что это хорошо. Очень хорошо! Даже здорово. Сцена затягивала, не давала отвести глаз, казалось - сделай шаг и сам окажешься в центре творящегося хаоса. Под защитой белой фигуры со сверкающим мечом в руке. Он сильно потер ладонью лицо. - Если бы я знал... Кто-то из снов. * * * Отбиться от настырных студентов, убеждавших его показать на вернисаже именно эти картины, ему так и не удалось. Трое на одного - перевес не в его пользу. К тому же ему и самому вдруг захотелось, чтобы эти его видения увидели другие. Общими усилиями было отобрано шесть картин - два пейзажа, которые получили названия "Облачные глубины" и "Пристань лотосов", то самое батальное полотно, картина, которую студенты окрестили "Автопортретом", и еще два рисунка, которыми Сяо Чжань дорожил почему-то больше всего. На первом герой его снов был изображен на фоне водопада с гуцинем на коленях, со спокойным, одухотворенным лицом и руками совершенной лепки, порхавшими над струнами, - казалось даже, что если затаить дыхание, можно услышать мелодию, которую играл этот человек. На втором он же стоял на каком-то мосту, заложив за спину руку, откинув голову и демонстрируя гордый, совершенный профиль, и смотрел на полную луну. У Сяо-лаоши при взгляде на последнюю почему-то сладко сжималось сердце. Показывать все это на вернисаже ему впервые в жизни было страшно. Слишком отличались эти работы от его предыдущих картин, слишком личным было его собственное к ним отношение. Неприятия зрителей он бы не перенес. Однако неприятия не случилось. Напротив. Вернисаж Сяо Чжаня пользовался бешеным успехом. Ректор Академии даже пошутил - "Учитель Сяо, похоже, вы создали современную Мону Лизу". Люди выстраивались в длинные очереди, чтобы увидеть произведения прославленного художника, и подолгу застревали возле картин, словно бы стараясь разгадать их тайну. Сяо-лаоши и сам дорого бы дал, чтобы загадка перестала быть загадкой! Наплыв публики был так велик, что выставку было решено продлить еще минимум на неделю. И на исходе десятого дня к учителю Сяо, окруженному представителями масс-медиа, выпытывавшими - вернее, пытавшимися выпытать! - у него подробности создания этой серии картин и причину, по которым именитый мастер изменил привычному стилю, пробился высокий парень, по виду ровесник мастеру Сяо, с модной стрижкой, в идеально сидевшем костюме и обворожительной, чисто профессиональной улыбкой на красивом, с рублеными, острыми чертами лице. - Господин Сяо, разрешите представиться - Ван Чжочэн, советник президента корпорации... Дальше Сяо Чжань не слушал, потому что был бесконечно далек от всего, что не касалось живописи в частности и искусства вообще, а в особенности его не интересовали все эти холдинги и прочие корпорации. Поэтому ни произнесенное вслух, ни напечатанное на дорогой визитке, которую вручил ему этот господин, название ничего ему не говорило. Очнулся от задумчивости Сяо Чжань, только услышав слова "закрытый показ". - Закрытый показ? Простите, закрытый показ чего? - Ваших картин, мастер Сяо, - советник Ван показал подбородком в сторону его экспозиции. - Наш президент чрезвычайно заинтересовался вернисажем и даже специально прилетел из Пекина в Ханчжоу. А поскольку он человек весьма известный, громкая медийная личность, не хотелось бы, чтобы его публичное появление здесь вызвало ненужный ажиотаж. - Полагаете, - внезапно развеселился Сяо, - что визит сюда "громкой медийной личности" при закрытом показе останется тайной? - Разумеется, нет, - Сяо Чжань почувствовал, что собеседник начинает терять терпение. - От журналистов нынче не спрячешься, но по крайней мере удастся избежать их навязчивого внимания хотя бы здесь, что позволит господину Вану осмотреть экспозицию без помех. - Господину Вану? Родственник? - Это имеет какое-то значение? - начал тихо закипать советник. - Нет, не родственник. Даже не однофамилец. Так каков ваш ответ? - Можно подумать, что я могу сказать "нет", - фыркнул Сяо, на которого отчего-то напало желание обязательно вывести из себя этого лощеного типа. Советник Ван поджал тонкие губы и недовольно прищурился. - Только попробуйте. - Очень страшно. Правда, страшно. Ладно, шутки в сторону - когда ваш президент намерен почтить мой скромный вернисаж своим высоким вниманием? - Как можно быстрее. Господин Ван чрезвычайно занятой человек, его время дорого стоит. Сяо Чжань закатил глаза. И, черт побери, не мог не отомстить этому пыжившемуся от собственной значимости типу! - Выставка закрывается через три дня, в субботу. Могу предложить вам такой вариант - мы откроем экспозицию специально для вашего президента в воскресенье. - Благодарю, - сквозь зубы произнес советник и откланялся. * * * После вчерашнего банкета в честь закрытия выставки у Сяо Чжаня немилосердно гудела голова. "Последние два, нет, три... Или четыре? Короче, шампанского было слишком много", - лениво ворочалась в тяжелой голове такая же тяжелая мысль. В галерее он был один и, стоя у накрытого к приезду высокого гостя коктейльного стола, потягивал ледяной лимонад, изредка прикладывая запотевший стакан ко лбу. Честно говоря, ему совершенно не хотелось быть здесь сегодня, но ректор вежливо намекнул, что не встретить известного человека, пожелавшего посмотреть именно его работы, было бы невежливо. Пришлось уступить. Хотя он с гораздо большим удовольствием провел бы выходной на пленэре, с мольбертом, где-нибудь на живописном берегу Си Ху. Давно не рисовал пейзажей. Не считать же таковыми эти выуженные из ночного бреда "Облачные глубины" и "Пристань лотосов"? Из дальнего от него конца галереи послышались голоса - ректор и примкнувшие к нему деканы и преподаватели, для которых нынешний визитер явно не был инкогнито, как для Сяо, встречали долгожданного гостя. Сяо Чжань обернулся на звук - и уронил на пол стакан, разлетевшийся мелкими стеклянными брызгами. Из арки, ведущей к его экспозиции, освещенный ярким светом, проникавшим сквозь высокие, до потолка панорамные окна галереи, на него прямо, не мигая, смотрел герой его ночных блокбастеров. Стройный, высокий (одного роста с Сяо Чжанем) темный шатен в белоснежном костюме и такой же белоснежной рубашке без галстука, с небрежно расстегнутым воротом. Молодой - наверное, ровесник профессору. Черные глаза из-под модной челки смотрели цепко и внимательно. У Сяо Чжаня перехватило дыхание от стойкого, пронзительного ощущения дежавю. Ему показалось, что он проваливается в свои сны, и что сейчас, прямо здесь, зазвучат звуки того последнего боя, а сквозь них - звуки гуциня и флейты. Эффект усиливало так же и то, что сегодня, из уважения к господину ректору и вежливости, сам Сяо оделся так, как обычно не одевался. На нем были узкие черные брюки, черный, в талию, смокинг, небрежно застегнутый на одну пуговицу, и черная же рубашка без галстука с распахнутым ниже ключиц воротом. Довершали наряд торчащий из верхнего кармана уголок алого, цвета венозной крови, платка и такого же цвета лента, которой Сяо собрал на затылке уже изрядно отросшую свою вороную шевелюру. Он был художником, и художником прекрасным, и для него не было тайной то, что он был красив. А в этом наряде - тем более. Он знает, он утром смотрел на себя в зеркало. Но только сейчас, увидев своего визави, понял, что они оба одеты точно так, как в его снах. От ночного гостя господина Вана - а это не мог быть никто иной! - отличали лишь отсутствие лобной ленты и короткая стрижка. Несколько долгих секунд они смотрели друг другу в глаза, а потом на холодном, невозмутимом лице гостя дрогнула и растаяла тень легкой улыбки. Он сделал шаг вперед и протянул руку. - Ван Ибо. - Сяо Чжань. Рука была прохладная, сухая и жесткая, с длинными чуткими пальцами, аккуратными ногтями и широкой ладонью. Именно такая, какая покоилась на нарисованном гуцине. Сяо закрыл глаза и потряс головой, словно прогоняя морок. И услышал легкое, чуть насмешливое "хм". Это заставило Сяо очнуться. - Прошу, господин Ван, - он высвободил ладонь из захвата, хотя делать этого почему-то не хотелось, и сделал приглашающий жест. Сяо пропустил гостя вперед не столько из вежливости, сколько из желания увидеть его реакцию, не привлекая внимания. Ван Ибо замер, и на его невозмутимом лице Сяо с каким-то злорадным удовольствием увидел потрясение. Которое, впрочем, мелькнуло и пропало. Если бы он не смотрел в лицо своему гостю с такой жадностью и с таким пристальным вниманием, эта трещина в холодной маске наверняка ускользнула бы от его внимания. - Невероятно. Когда моя помощница, находившаяся в Ханчжоу по делам, позвонила и сказала, что на вернисаже Академии изящных искусств висят мои портреты, я не поверил. Могу поклясться, что мы с вами не знакомы. Где вы меня видели? - Если отвечу, что во сне, вы мне поверите? - Сяо смотрел на него с нескрываемым любопытством. - Мгм. Вроде не девушка, чтобы видеть такие сны. Сяо чуть не брякнул - знали бы вы, КАКИЕ на самом деле я видел сны! Но каким-то чудом смог удержаться от желания побезобразничать. - Для меня это тоже было неожиданностью, уверяю вас. Он хотел сказать что-то еще, но тут увидел, как его гость вцепился взглядом в картину, на которой был изображен Сяо из сна. - Это... Это же... вы? Черт, как же я не узнал сразу. - Что... - Не здесь. Если можно, я бы не хотел разговаривать здесь. Если я приглашу вас поужинать, составите мне компанию? - И о чем мы будем говорить за ужином? - О снах, - твердо глядя в глаза Сяо Чжаню, ответил Ван Ибо. - Я тоже видел все ваши картины во сне. * * * Вечером они сидели на 87-м этаже башни Цзинь Мао в Шанхае и рассказывали друг другу сны. На ты перешли за те 12 секунд, что скоростной лифт нес их от подножия Башни "Золотого процветания" до этого самого 87-го этажа. Это показалось только естественным - раз уж у них оказались общие сны. Рассказывали взахлеб, перебивая друг друга - а помнишь? А это помнишь? Как, как они могли что-то помнить, если это были всего лишь странные, дикие, совпадавшие по какой-то причине до мелочей сны? Не могли же они пережить всего этого на самом деле? До встречи в ресторане Сяо затащил Вана в свою мастерскую и показал ему остальные картины из снов. Было немного пугающе слышать, как тот, увидев тот или иной набросок, тут же начинал вспоминать, где это было, что было до, а что после. Ибо растерял всю свою внешнюю холодность и неприступность и напоминал мальчишку, дорвавшегося до любимых комиксов. Как, впрочем, и Чжань, удивлявшийся тому, с какой легкостью он общается с этим человеком. Он по природе был довольно замкнутым, стеснительным, тяжеловато вступал в контакт с новыми людьми и уж точно никогда и ни с кем столько не трепался и не спорил спустя от силы пару часов знакомства. - Ты веришь в реинкарнацию и переселение душ? - А ты? - Если бы ты спросил меня об этом пару недель назад, ответил бы нет. - А сейчас? - Я не знаю. Верить вроде бы глупо. Но и не верить - после всех этих снов - вроде тоже. - Знаешь, до того, как я увидел тебя в галерее, я тоже думал, что все это лишь плод воспаленного и слишком богатого воображения. - А теперь? - Теперь мне начинает казаться, что все это когда-то было на самом деле. Что мы были на самом деле. - Когда? - Да кто ж его знает? Цинь, Хань, Троецарствие, Цзинь... Извини, но свидетелей тех событий не осталось. - Кроме нас, - усмехнулся Ибо, салютуя Чжаню бокалом вина. - Пока тебя не встретил, честно думал, что схожу с ума и пора к психиатру. Кстати, вкусное вино. Раньше такого не пробовал. Что за марка? - Это с моих виноградников. Я назвал его "Улыбка императора". Чжань поперхнулся. - Я пил такое. Во сне... - Я тоже. Раньше я называл его по-другому. - Слушай, а ты реальный так же вырубаешься, опьянев, как ты из снов? Ибо рассмеялся. - Я пью редко и всегда знаю меру. За нас? - За нас... За тебя, Ханьгуан-цзюнь. - За тебя, Старейшина Илина. Видимо, все же современная "Улыбка императора" оказалась более забористой, чем та, из снов, либо же Чжань и Ибо немного перестарались, но набрались оба изрядно. Только тем, что оба были изрядно навеселе, Сяо Чжань позже оправдывал для себя тот факт, что от вполне невинных разговоров о снах они перешли к разговорам... о снах. О тех самых. После которых нужно было срочно бежать под ледяной душ. На трезвую голову ни один из них не отважился бы признаться другому, что эти сны были. И что они были... вызывающе приятны. Позже, вспоминая о том, как они старались убедить друг друга в том, что "я не гей", они обычно ржали как ненормальные. Потому что это было действительно смешно. Они не были геями в прямом смысле слова. Были не чужды флирта с противоположным полом. Им нравилось сводить с ума хорошеньких студенток и сотрудниц многочисленных офисов корпорации Ибо. Но дальше флирта никогда не заходило. Потому что они были в жизни друг друга. Эксклюзивно. Без вариантов и отклонений. Тогда, после ресторана, ввалившись в президентский номер Ибо в отеле Grand Hyatt, они ночь напролет протрепались, пытаясь общими усилиями разобраться в том, как же их так угораздило ТОГДА, что настолько сильно связало двух категорически непохожих людей, что даже спустя многие сотни, если не тысячи лет их снова притянуло друг к другу. Они не таились и не прятались друг от друга, смотрели открыто и жадно, ощущая необъяснимое со здравой точки зрения взаимное доверие, тягу. Желание. Однако оба оказались достаточно взрослыми, чтобы удержаться и не упасть в одну постель, будучи во хмелю. То есть как раз в одну постель они таки упали - просто заснули на полуслове, поддавшись усталости, опьянению и измученные свалившимися им на головы открытиями. Утром же Чжань, как следует не проснувшись, без стука ввалился в ванную - и замер на пороге. Ибо брился, стоя перед зеркалом в пол-стены в одном только обернутом вокруг бедер полотенце. Жилистый. Поджарый. С широкими плечами и тонкой талией, узкобедрый и длинноногий. Такой красивый, что у Чжаня рот мгновенно наполнился слюной. Которую он тяжко сглотнул, заметив длинный уродливый шрам, пересекающий эту прекрасную спину от лопатки почти до поясницы. Не давая себе времени на то, чтобы задуматься, а что он, собственно, делает, Чжань отлип от притолоки, сделал два широких шага и крепко обнял Ибо со спины, трогая этот шрам губами. Ибо рвано выдохнул, опустил бритву, чуть повернул голову и прижался щекой к виску. - Результат переоценки собственных сил, - усмехнулся тихо. - Все закончилось хорошо, не переживай. - Этот шрам оскорбляет мое чувство прекрасного, - пробормотал Чжань ему в плечо. - Такая спина, такие плечи - их хочется рисовать. Только без этого уродства. - Рисовать? - Ибо рассмеялся. - Как ты себе это представляешь - глава известнейшей корпорации в роли натурщика? Да еще поди голышом? - Мгм. Нарисую и подарю тебе. Могу по памяти. Но лучше с натуры. В спальне повесишь. Чтобы никто, кроме тебя, не смотрел. Потому что нечего! - Только кроме меня? - Ибо развернулся в объятиях Чжаня, подцепил пальцем его подбородок и мимолетно улыбнулся, заставляя смотреть в глаза. - А что насчет тебя? Чжань почувствовал, как стремительно краснеет. А потом улыбнулся. Ибо на секунду завис при виде этой очаровательной картины, а потом мягко коснулся губами губ. - Мне снилась твоя улыбка, Чжань-гэ. Как я мог забыть твою улыбку? Поцелуй очень быстро из робкого и осторожного стал жестким, требовательным, глубоким. В голове словно что-то взорвалось - и на обоих обрушилась лавина воспоминаний, ярких картин из прошлого, еще недавно казавшихся лишь странным сном. Вот они, оба в алых свадебных одеяниях, отбивают поклоны в Храме предков. Вот, обнаженные, тесно сплетаются в объятиях, катаясь в густой и чуть влажной от утренней росы траве. Вот спиной к спине сражаются в густом тумане с какими-то чудовищными созданиями, описать которых им не хватило бы слов. Они двигаются легко и согласованно, словно танцуя парный танец, и в тумане тонко и грозно дуэтом поют мечи. "Бичень и Суйбянь", - пришли на ум странные слова. - Ты умеешь фехтовать? - с трудом оторвавшись от губ Ибо, спросил Чжань. - Нет. Но мы научимся. Вместе. Да? - Чему еще мы научимся вместе? - Пойдем в постель? Покажу тебе... - Ты... ну... с мужчинами раньше? - Нет. Даже в голову не приходило. Ты? - Аналогично. - Значит, вместе мы будем учиться еще и этому. - Жизнь обещает быть весьма насыщенной. Ибо рассмеялся, заткнул рот Чжаня поцелуем и, не давая им разомкнуть губ, утащил свое сокровище в спальню. * * * Пы.сы. Тут напрашивается НЦа, но мне писать ее лень. Так что - жили они долго и счастливо. И на этот раз умерли в один день. Ни одному из них не пришлось ждать другого бесконечные 16 лет...