долг

      Данте непривычно напряжен и сосредоточен. Тонкие брови упрямо сведены к переносице, шея чуть втянута в плечи, а на лбу блестит испарина (впрочем, Неро это может мерещиться). Совсем не похоже на того взбалмошного пятнадцатилетнего пацана, снующего везде с огромным чехлом из-под гитары и скалящего зубки каждому, кому не лень.              Неро как-то совсем по-тупому улыбается этой сказочной картинке. Да… Это же совсем пацан, — мужчина всё никак не может до конца осознать происходящее. Он здесь, не на своем месте и не в своем времени, играет в покер (игрока хуже Данте не отыщешь) с покойником и чувствует себя прекрасно.              Вообще сам факт того, что они играют в покер вдвоём, будучи дилерами по очереди, и с одной-единственной ставкой величиной в желание, — невероятен. Но, в принципе, как отдых и коротание серых будней в Рэдгрейве — нормально. Хотя серые они только для Данте, потому что перед Неро постоянно щеголяет живой костерок на ножках.              — Эй, пацан, — Данте вздрагивает, заторможенно отрываясь от карт (расклад явно не в его пользу, — мужчина ухмыляется). — Кто такой Вергилий?              Неро не спрашивает про родителей — почти по-отцовски заботится, как примерный взрослый. Ещё замкнётся, а потом подступайся.              Данте отводит взгляд, вспоминает, покусывая губы.              — М… не знаю.              — Ясно, — значит, они ещё не встретились. Это… интересный факт из дядиной биографии. Не знать (помнить) собственного близнеца, с которым провел лет восемь, если Неро не ошибается. — Вскрываемся?              Данте ошарашенно смотрит поверх карт: — Зачем?              — Перед смертью не надышишься, — Неро пожимает плечами, а потом пацан заходится гоготом, мелко дрожа в плечах.              — Пхах… Я думал… ха-ха…что ты реально вскрыться предложил. Ну, типа, вены резать, — Данте аж покатывается, и Неро в который раз поражается, какие мелочи могут рассмешить мальчишку. И невольно улыбается сам, разглядывая острые, оголённые в оскале зубки, лукавый прищур, трепет белых ресниц. Просто чёртово произведение искусства, фарфоровая статуэтка. Хотя, если вспомнить, кто его родственнички, то это и не удивительно. Красота бывает только демонической, верно?              — Ну так? — в прочем, мрачнел он так же быстро.              — Перед смертью не надышишься, — вздыхает Данте. — Давай.              — Фулхаус, — Неро аккуратно раскладывает свои карты по рангам.              — Ну и иди к чёрту, — пацан в пылу швыряет свой трипс на стол и откидывается на спинку дивана, возмущенно складывая руки на груди. Седые прядки спадают на глаза. — Три желания.              Неро расплывается в улыбке. В такой радостной и детской.              — Хорошо. Тогда первое: хочу с тобой обняться.              — Э? — дьяволенок вскидывает брови, а глаза такие широкие-широкие. Живые. Искренние. Неро с досадой вспоминает полупустой взгляд дяди, его грустную улыбку в моменты редкой отчужденной откровенности и точно так же спадающие на лицо пряди. Потом вспоминает болезненную радость, скривившую чужие губы, при встрече Данте с братом, и тоска почти накрывает огромной волной вновь.              Жар молодого тела опаляет. Данте прижимается ровно на две секунды — считает. Обвивает руками крепкий торс, доверительно кладёт голову Неро на плечо. Тот суждорожно выдыхает. Вес приятно давит на грудь.              И Неро понимает, что значит одной крови. В жилах бурлит, а кожа плавится, плавится, плавится. Пальцы Данте вплавляются в одежду, после — в кожу. Но ровно на две секунды.              Странная жажда родственного тепла рождает до смешного глупые (очевидные; по-детски наивные) идеи.              — Второе: поцелуй меня.              О Боже, смущенный Данте стоил всей его прожитой жизни. За зардевшегося, красного (белое на красном тонкой паутиной очень красиво), словно рак, Данте впору отдать жизнь.              — Блять. А ты знаешь толк в убогих заданиях. Надо будет тебе медальку дать. Шоколадную.              — Неужто сама оригинальность?              Данте фыркает. Чиркает кончиком своего идеально-ровного, детского носа. А потом прижимается горячими губами к двухдневной щетине, весь обкалывается. Быстр, как и во всём, решителен и порывист в каждом полувздохе. Отстраняется тихо, без звука. Словно заклеймил, — думает Неро. Выжег своим поцелуем огненно-угольную метку на сердце. Мол, вот он я. А рядом должно быть колючее обморожение.              В конце концов, родня задолжала ему немного любви и внимания.              — А теперь позволь мне тебя поцеловать.