Утрата, принёсшая прозрение

      Липкая паутина тьмы крепко оплела разум, заточив его в клетку, собранную из тонких нитей мрака. Вязкая чёрная пелена застлала взор, незримыми путами связывая конечности и затормаживая движения. В голове царил хаос. Воспоминания проносились вихрем мелькающих картинок, подгоняемые стремительно заполняющей сознание пустотой, жадно глотающей остаток жизненных сил. Самый лёгкий путь — сдаться на милость темноте, слиться с ней, став единым целым. Стать ничем. В памяти проскочил последний кадр, на котором удалось различить лишь смазанный человеческий силуэт. Еле слышимый стук слабо трепыхающегося в грудной клетке сердца разбил хрупкую тишину на мелкие осколки, что разлетелись по мраку, перерезая невидимые оковы. Раскалённый воздух проник в лёгкие вместе с судорожным вдохом, и где-то совсем близко забрезжил тёплый золотистый свет.       Резко распахнув глаза, Рейзел увидел рядом с собой океан и слабое свечение, исходящее от барьера, и ощутил непривычную лёгкость в теле. Несколько секунд потребовалось на осознание того, что сущность Ноблесс, подобно кандалам висевшая на его душе, исчезла, унеся с собой груз сожалений. Рейзел растерянно огляделся, недоумевая, каким образом он мог попасть в Лукедонию. Последнее, что он помнил — вспыхнувшие в небе ракеты и алый искрящийся снег, упавший на Сеул. Сколько времени прошло с того момента, определить он не мог, ровно как и понять причину, по которой он не уснул навечно. Бросив взгляд на каменные башенки замка, маячившие вдалеке, Рейзел устремился туда, решив для начала сообщить Лорду о своём возвращении.       В тронный зал он вошёл посреди проводимого там собрания каджу. Главы кланов, занятые обсуждением своих дел, даже не заметили его появления, продолжая свою оживлённую дискуссию, однако все их разговоры, включая яростный спор Розарии с Раэлем, тут же стихли, стоило Рейзелу подойти чуть ближе. Важно восседавшая на троне Раскрея изумлённо взглянула на него.       — Ты… Жив? Но ведь у нас уже есть Ноблесс, вас же не может быть двое, — недоверчиво пробормотала она, покосившись на стоящую рядом с Сейрой невысокую девушку с собранной в низкий хвост копной рыжих волос и шрамом, пересекающим щёку. — К тому же, сущность перешла к Шарли как раз после твоей смерти, — подметила она, опустив руку на подлокотник.       — Как видите, я как-то умудрился воскреснуть. Но Ноблесс в Лукедонии по-прежнему один. Я теперь обычный Благородный, сущность и правда покинула меня, — тихо ответил Рейзел, слегка наклонив голову. — Вы не возражаете, если я…       — Раз так, почему не подождал, пока совещание окончится? — не дав ему возможности договорить, возмутилась Раскрея.       — Простите, я…       — Особняк твой, кстати, снесли за ненадобностью, — задумчиво добавила она, кажется, вовсе пропустив попытку Рейзела вставить хоть слово мимо ушей.       — Я всего лишь хотел сказать…       — На его месте теперь поле для тренировок армии, — невозмутимо продолжила она. — Расположение у него удобное и безопасное — в отдалении от домов Благородных. Меньше риска, что кто-то случайно разрушит чью-нибудь крышу или разобьёт окно…       — Я ухожу в человеческий мир! Это всё, что я хотел сказать! — раздражённо выпалил Рейзел и, развернувшись, направился к дверям.       — Да тебя никто и не держит, — пожала плечами Раскрея. — Пользы ты всё равно здесь мало принесёшь, а теперь ещё и для твоей защиты никого выделять не придётся, — острые края прозрачных льдинок безразличия, наполнявших речь Раскреи, впились в душу бывшего Ноблесс, оставляя там россыпь крошечных кровоточащих ранок.       — В таком случае, прощайте, Лорд, — слабая дрожь, проскользнувшая в голосе Рейзела, утонула в громком перешёптывании присутствующих в зале.       Не дождавшись ответа, Рейзел миновал дверной проём и скрылся в полумраке длинного коридора. Задев плечом шершавую каменную стену и поскользнувшись на гладких ступенях, ведущих вниз, он наконец очутился на улице и резко оттолкнулся от земли, надеясь, что стремительный полёт и мощный поток ветра, бьющий в лицо и развевающий волосы, сумеют хотя бы ненадолго заглушить терзающие сердце воспоминания, что прежде вызывали лишь тёплую улыбку. Горько усмехнувшись, Рейзел вдруг осознал, что долгие годы, проведённые в полной изоляции от внешнего мира, сделали его чересчур наивным. Отчаянно желая верить в то, что одиночество больше не является его единственным спутником и компаньоном, Рейзел принимал редкие визиты глав кланов в его особняк за искренние порывы, советы и ироничные замечания Лорда за заботу, а присутствие Сейры, Региса и Раэля в доме за дружбу. Сам того не ведая, он создал в своей голове крошечный иллюзорный мирок, где окружающим нужен был он, а не сущность, держащая под контролем безопасность Лукедонии. Он просто хотел думать, что они общаются с Рейзелом, а не с Ноблесс. Не замечал натянутых улыбок и холодных взглядов, не видел скованности в их движениях и показной учтивости в словах. И лишь теперь, когда в реку сладкой лжи, подобно вину одурманивающей разум, упала ядовитая капля правды, мгновенно сорвавшая с сознания вуаль призрачных грёз, обнажив действительность, Рейзел будто прозрел, переосмыслив всё через нестерпимую боль от мыслей, хлёстко ударяющих по душе истиной. Теперь и дружба с Музакой обрела свои настоящие черты. Передав остатки своих сил Рейзелу и вместе с ним пожертвовав собой ради спасения человечества, оборотень лишь искупил тот грех, что принял на себя, поклявшись истребить всех живущих в мире людей, а в Лукедонию он приходил затем, чтобы вдоволь наговориться о своих путешествиях, не натолкнувшись на шквал осуждения или ответную болтовню — молчаливый Рейзел для роли слушателя подходил идеально.       Плавно приземлившись на узенькую аллею, ведущую к выходу из городского парка, Рейзел планировал уже было добраться до одной из главных улиц Сеула и отыскать дом Франкенштейна, как вдруг в его голове мимолётно пронеслась пылающая искра сомнения. Рейзел дал Франкенштейну защиту и кров, спас его от почти что неминуемой казни, подарил ему силу и бессмертие, заключив контракт, и тот отплатил ему верностью и безграничной преданностью, однако нужен ли ему будет Мастер, потерявший сущность? Мастер, принёсший ему столько проблем и волнений. Мастер, что даже кофеварку научился включать лишь с четвёртой попытки… Раньше он, вероятно, был сравним с ангелом в глазах Франкенштейна, вот только теперь нимб раскололся, а крылья исчезли, растворив вместе с собой все иллюзии.       — Мастер?.. — цепочка мрачных раздумий внезапно прервалась. Слуха достиг тихий вопрос, сквозь который просачивалось неверие и робкая надежда. Рейзел непроизвольно вздрогнул и обернулся, посмотрев на Франкенштейна с невыразимой тоской и пробивающейся наружу сквозь рубиновые глаза виной.       — Я потерял сущность. Прости, я теперь всего лишь Благородный, — Рейзел потупил взгляд, решив сразу потушить разгорающееся внутри пламя тревоги, пусть говорить такое вместо приветствия и было в крайней степени невежливо.       — Значит, теперь вы наконец-то сможете жить так, как всегда мечтали. Теперь вы свободны от долга, — губы Франкенштейна тронула мягкая улыбка. Вдруг он приблизился к Мастеру почти вплотную и, порывистым движением стянув с себя шарф, заботливо обернул его вокруг шеи Рейзела. — Холодно… — вздохнул он, заметив безмолвный вопрос, застывший на удивлённом лице Мастера. — И вообще, лучше пойти домой побыстрее, может начаться дождь.       — Разве… После того, как я утратил сущность… — Рейзел запнулся, не зная, как обратить в слова те мысли, что настойчиво звенели в голове, тонкими иглами опасений прокалывая радость от встречи с контрактором, словно воздушный шарик. — Я всё ещё нужен тебе? — наконец, спросил он. Растерянность в его дрожащем голосе слилась с глухим отчаянием, скребущем сердце длинными когтями и неистово рвущимся наружу, ломая слабые попытки совладать с ним.       — Нужны. С сущностью или без, вы всегда будете нужны мне. Мой Мастер — вы, а не Ноблесс, — коротко ответил учёный. — И ещё… Я скучал, — полушёпотом добавил он, опустив голову, пряча едва заметный румянец, выступивший на щеках.       Рейзел на миг замер, почувствовав, как по телу пробежала волна мурашек. Стальные тиски страха разжались, слетев с его сознания и утонув в кипящей лаве нежности, вмиг разлившейся по душе. Сделав шаг вперёд, Рейзел нерешительно коснулся пальцами щеки Франкенштейна, прошептав почти беззвучное «я тоже…».

***

      За время отсутствия Рейзела суетливое оживление и несмолкаемые разговоры, обычно наполнявшие дом, сменились столь неестественным для этого места безмолвием. Модификанты обзавелись собственным жильём и переехали, дети давно окончили школу и перестали навещать их бывшего директора, а Благородные покинули Корею сразу же, как только беспорядки, возникшие из-за сражения с Союзом, утихомирились. Одно лишь осталось неизменным — ни на одной поверхности, включая даже верхние полки книжного шкафа, куда заглядывали крайне редко, нельзя было обнаружить ни единой пылинки, а комнаты были едва ли не стерильнее лаборатории.       Торопливо скинув пальто и на ходу собрав отросшие уже до лопаток волосы в небрежный хвост, Франкенштейн ушёл в сторону кухни. Через некоторое время он вернулся оттуда с чашкой чая в руках и поставил её на столик перед расположившимся на диване Мастером.       Попробовав принесённый напиток, Рейзел ощутил, что тот не горчит. Даже спустя минувшие годы учёный помнил, сколько сахара Мастер обычно кладёт в чай. Рейзел вдруг подметил, что Франкенштейн всегда был внимателен к подобным мелочам. Являясь живым воплощением кошмара для большей части Благородных, изощрённо играя на их истощившейся благодаря его же стараниям нервной системе, извлекая из неё всё более громкие ноты, отдающие неподдельным ужасом и яростью, с Мастером Франкенштейн вёл себя иначе. Его личность словно меняла грань, подобно брошенной на стол игральной кости. Если для других существ характер учёного был искрящимся бенгальским огнём, при Рейзеле он превращался в ровно горящее пламя. Франкенштейна и самого можно было сравнить с огнём. Ярким всполохом проникнув в жизнь Рейзела, он отогнал от него холод и тьму одиночества, согрел его сердце, не обжигая его при этом. Деяния Ноблесс вызывали у него тревогу за состояние Мастера, в то время как Благородные считали естественным торжество справедливости, не догадываясь о цене, которую приходится Рейзелу платить за него. Франкенштейн был единственным, кто слышал неистовый крик его души. Он был единственным, кто знал, что скрывается за ледяным спокойствием лукедонского палача, и единственным, кто по-настоящему заботился о нём. Невзирая на любовь к пафосным речам, Франкенштейн не клялся в верности, с его губ, подобно осенним листьям, не слетали громкие обещания. Вместо этого он просто был рядом, без промедления бросался в бой, хватаясь за малейший шанс сохранить силы Рейзела, проводил ночи в лаборатории, выискивая способ продлить Мастеру жизнь. И только сейчас Рейзел понял, насколько сущность затмевала его взор, не позволяя отделить притворство от истины и разглядеть собственные чувства, придавленные до этого гнётом долга. Он бездумно шёл по эфемерной дорожке, выстроенной лживым окружением, расчитывающим завоевать расположение Ноблесс и втайне молящимся о том, чтобы не пасть однажды от его руки. Ослеплённый фальшивым светом всеобщего радушия, он не видел в нём единственный лучик искренности, что исходил не от Лорда или одного из каджу, а от человека, чьё существование те едва ли сумели принять, не желая мириться с тем, что тот открыто бросил вызов высшим существам.       С негромким стуком опустив чашку на стол, Рейзел подошёл к Франкенштейну, искавшему что-то в ящике комода, и, на секунду задержав на нём взгляд, тихо произнёс:       — Прости…       — За что? — растерялся учёный, тут же повернувшись к Мастеру.       — За мою глупость и неспособность замечать очевидное, — немного помедлив, Рейзел притянул контрактора к себе, уткнувшись носом в его плечо.       Ответом ему послужили тёплые руки, бережно обхватившие его талию, и лёгкая улыбка, озарившая лицо Франкенштейна.