Scorched Earth Erotica

Земля содрогается от взрывов; воронки от падающих бомб уродуют её тело рытвинами. Бомбы всё падают, падают и падают. Земля взрывается ошмётками человеческой и собственной плоти. Туман поднимается от дымящихся костей и мяса. Прах к праху. Пустота к пустоте. Лейтенанту Одинсону кажется, что все они не достойны ни поминовения, ни прощения. Они достойны не проклятия, а забвения. Это суть войны. Люди не должны пестовать память, они должны забывать зло. Но грехи не отмолить, поэтому люди молятся, чтобы убивать и насиловать. Одинсон молится каждый бой, каждую бомбёжку. Беззвучно шевелит губами. Конец войны близок, и Одинсона всё больше пугает, что ему оторвёт взрывом ноги или попадёт пуля в живот. Война закончится, и что будет с ним дальше? Страшно себе представить. Но война ещё продлится. Союзнические войска полны сил, они воюют недавно. Тор — австриец, воюющий рядом с русским артиллерийским батальоном. Они прикрывают полк Одинсона. Славяне гордые, болтливые, хотя дружелюбные. Их сторонятся, побаиваются и уважают. Русский солдат всегда держится даже тогда, когда смерть в бою неизбежна. А вот немцы уже сходят с ума. У них не осталось времени на обучение бойцов, не осталось ресурсов. Новенькие толком не умеют держать в руках винтовку, плохо стреляют и ничего, кроме обороны, не знают. В каком они, должно быть, отчаянии, если призывают в армию даже мальчишек, практически детей. Им успевают лишь вбить в голову преданность фюреру и слепое подчинение старшим командирам. Но нацистская идеология испаряется после первого же боя. Поэтому многие, чтобы избавиться от связанных с войной ужасов, застрелились из своего же оружия. Одинсон ещё никогда не думал о самоубийстве. Он всегда мечтал выжить, даже не понимая, что потом он будет жить, помня, как стрелял в немецких мальчишек в мешковатой, не по размеру, форме, которые не могли поднять на него автомат. Одинсон прикрывается от сыпящихся в окоп после очередного взрыва горячих земляных крошек, напитанных порохом. Они барабанят по каске. Главное, чтобы артиллерия отгоняла немецкого бомбардировщика, не дав ему пролететь вдоль окопа. Пара бомб, угодив внутрь и разорвавшись, дают эффект шрапнели, перемалывая находящихся в нём людей. Тор со страхом вспоминает немецкий танк, который недавно обстреливал из пушки их позицию, а потом, заметив передовой окоп, пошёл на него и несколько раз развернулся на нём, погребя заживо солдат. Танк после этого уехал. Одинсон ждёт сигнала идти в атаку. Он слышал, что они должны были наступать ещё в три часа дня. Но налетевшие бомбардировщики не дают им высунуть из окопа носа. Наконец командир кричит: — В атаку! Каждый должен убить как можно больше этих ублюдков! Значит, поступил приказ бросить солдат на врага. Одинсон надеялся на отступление. Он вынимает руки из карманов шинели. Мысленно подсчитывает. Противник будет поливать атакующих солдат огнём из пулемётов. Навскидку погибнет около шестисот бойцов. Почти весь полк, в котором служит Одинсон. Всем плевать на них. Тору так страшно, что невозможно передать. Шансов уцелеть в этой атаке у него почти нет. Одинсон сжимает автомат и поднимается по сигналу командующего из окопа. Перед ним лежит полоса земли, на которой творится ад. Солдаты молятся, плачут и идут вперёд. Почти одновременно с наступлением раздаются несколько выстрелов. Тор сжимает голову в плечи. Для него застрелиться — не выход. Сегодня немцы устроили им огненную ловушку. Выстрелы со всех сторон. Тор идёт в шеренге. Они как на ладони. Один за другим солдаты падают, получив пулю. Тор идёт вперёд. Его ноги проваливаются в воронку, он падает ничком и решает не вставать.

***

Даже пролежав на земле несколько часов, он не замёрз. Форма из грубой ткани и тяжёлая шинель не дают теплу уйти. Не хочется ни шевелиться, ни вставать. За правым ухом время от времени начинает тянуть и пульсировать боль. Потом проходит. Пуля попала ему в голову, но не убила. Под каской раздался звон, он оглох, ему было страшно, и он упал. Скорчился, закрылся руками. И замер, молясь про себя. Локи прислушивается и понимает, что лежит посреди поля среди трупов живой. Дрожа, он ощупывает голову. Рана совсем несущественная. У виска над ухом вырвало пулей полоску кожи. Мясо давно перестало кровоточить. Его охватывает не радость, что чудом остался жив, а ужас, что теперь его могут повесить. Если его найдут, он не сможет оправдаться. Рана слишком лёгкая. По закону военного времени он — дезертир. Его повесят, сейчас тяжёлые времена для немецкой армии, на солдатах патроны экономят, а верёвка и перекладина найдутся всегда. Он вспоминает рассказы солдат, как правильно дезертировать и не попасться. Надо выстрелить в себя, имитируя ранение, иначе трибунал за трусость. Но стрелять нужно, чтобы сломать кость. Хорошо, если пуля пройдёт навылет. Чтобы не осталось следов пороха на одежде и в ране, обязательно нужна буханка чёрствого хлеба. Через неё и стрелять в ногу, а лучше в руку. Если начнется гангрена, без ног жить сложнее, чем без руки. Локи приподнимается. Он ищет своё оружие. Ему выдали пистолет. Когда он шёл в атаку, он держал его в руке, но сейчас не может найти. Обшарив вокруг себя землю, Локи начинает ползать от одного тела к другому в поисках оружия. Ему нужен пистолет. Из винтовки или автомата в себя стрелять будет неудобно. Он и так едва умеет стрелять. Локи Лафейсона призвали в армию фюрера, забрав прямо из школы, где он подготавливал зал к выпускному. В темноте он находит что-то тяжёлое и металлическое с рубленой рукоятью. Прячет оружие в карман шинели и оглядывается. Над полем висит молочная пороховая дымка. Непривычная тишина. Даже ветра нет. Локи не рискует подняться. Он ползёт в сторону деревьев, за которыми река и располагается деревня. Отношение немецкого полка к местному населению было безразличным. Сейчас не до них. Полк вошёл в деревню, солдаты стали занимать позиции. Командир просто объявил жителям, чтобы убирались к чёрту и подальше, а здесь будет бой. Кто хочет рисковать, пусть остаётся в домах, плевать на них. Вот и всё. Локи ползёт до самого утра. Длинные волосы — его не успели ещё постричь, отправив на недельную подготовку, а затем сразу в бой, — лезут ему в лицо. Лафейсон доползает до кустов осоки. Слышит журчание реки. Во рту сразу ощущается сладкий привкус воды. Лафейсон подползает к мелководью. Вода прозрачная. Локи черпает её пригоршнями, жадно пьёт. Он чувствует спиной опасность и успевает быстро повернуться, выхватив из кармана оружие. Он даже не знает, заряжено ли оно. Он держит пистолет в вытянутой руке и целится в мужской силуэт, стоящий перед ним всего в пяти шагах. Он просто обороняется, угрожая оружием. И молчит. Перед ним солдат союзнических войск. Здоровенный мужик, и старше его лет на двадцать. Светлая чёлка свисает на грязный лоб. Локи даже некуда попятиться. Он лежит у края воды, застигнутый врасплох.

***

Тор смотрит на нацеленный на него пистолет, а немецкий мальчишка с отчаянием смотрит на Тора. Рожа у немчика измазана землёй и кровью, а где нет грязи, там она серая от страха. Паника со слезами в огромных зелёных глазах парня непредсказуема. Мальчишка может выстрелить, а может разреветься. Сосунок, его только что оторвали от мамкиной юбки. — Дезертир? — задаёт вопрос Тор и наблюдает за реакцией парня. По смертельной бледности и тому, как вздрагивает пацан, Тор даже не дожидается ответа. — Опусти пистолет. Я тоже дезертировал, — говорит он и приподнимает руки ладонями вперёд. — Выстрел услышат. Нам это не нужно. Парень смотрит на него как на чудище. Понятное дело, доверия он не внушает. Чёрт бы его побрал, ему нужно пройти мимо напуганного фрица. Где-то вдоль берега должна находиться рыбацкая лодка. Тор делает шаг в сторону. — Я хочу удрать и ищу лодку. На воде не останется следов, понимаешь? Мне надо пройти. Одинсон забирает сапогом вбок, пытаясь обойти пацана. Тот напряжённо следит за его движениями. Тор продолжает говорить. Сейчас он стесняется своего голоса. Он слишком грубый и взрослый для этого юнца. Парень боится. Тор не хочет словить пулю, а потом окочуриться в мучениях. Он мог бы выстрелить сразу, едва увидел пацана, лягушонком распластавшегося у берега. Но стрелять в беззащитного было противно. — Тебе сколько лет? — спрашивает Тор. Парень молчит. — Оглох или немой? — язвит Тор. — Восемнадцать. Голосок не детский, но юный. Взгляд у парня становится менее напряжённым. — А имя? Как зовут? — Меня зовут Локи Лафейсон. — Ну хорошо, что не Ганс, — Тор не издевается. Ему хочется дать парню совет. — Я Тор Одинсон. Пытаюсь свалить отсюда обратно домой в Австрию. А тебе, — обращается он к немцу, — тебе обратно в свою Германию нельзя. Со дня на день русские займут Берлин. Лучше не суйся. Тор разглядывает парня. Худосочный цыплёнок и то аппетитнее. Но кое-какие потребности организма еда и питьё восполнить и заменить не могут. В паху начинает пульсировать. Ещё не стояк, а только желание. Импульс тела. Тор хочет трахаться. Когда страх проходит, потребность в сексе возрастает. Член дёргается в штанах, пускает клейкую смазку. Тор вполне может подрочить позже. В обычной довоенной жизни он бы не притронулся к парнишке. Его привлекали мужчины постарше, опытнее, чаще всего — проститутки, чтобы не разводить канитель. Но тут к желанию примешивается ощущение вседозволенности. Парень — немецкий солдат. Таких сотнями расстреливают, сгоняют в лагеря, с ними безжалостно расправляются партизаны, и изнасиловать молодого немчика совсем не преступление, а для самого солдатика — это ещё не самое страшное, с чем он может столкнуться. Тор медленно отвоёвывает от расстояния между ним и добычей сантиметры, болтая, наставляя парня и сочувствуя. — Ты смазливенький, не очень-то похож на немца, черноволосый. Попробуй пробраться во Францию. Parlez-vous français? Может, повезёт остаться в живых. Но для этого советую поскорее выбросить свою нацистскую форму и пистолет, если не хочешь болтаться в петле. Лучше оказаться с голой задницей, чем с твоими искорёженными крестами дёргаться в петле. Тор умеет рассказывать истории. В его селе он каждый вечер тешил соседских детишек и ребят своих братьев то весёлыми, то чудны́ми, то страшными сказками. Локи вздрагивает плечами. Худая шея высовывается над воротниками формы со свастикой, * и Тору тошнотворно от всего, что сейчас происходит. Он утвердительно кивает мальчишке и сочувственно разводит руками. А потом изображает, как его вздёрнут. Локи хватается за горло, будто на нём уже затягивается петля. От взгляда австрийца у него по внутренностям ползёт холодок. А когда Тор закатывает глаза и выдавливает изо рта наружу язык, паника достигает предела. — Я же не хотел воевать! — вскрикивает Локи с отчаянием, точно провинившийся школьник перед директором. — Я не просился в армию, не хотел служить, меня заставили. Голос противно срывается. Локи хочет оправдаться, ведь он не виноват! Постепенно парень начинает понимать, что его детский лепет никого не разжалобит. Особенно тех, кто будет его вешать. Лафейсон беспомощно опускает пистолет. Слова Одинсона доходят до него. Всем плевать, что он просто родился в Берлине. Он немец в фашистской форме. Он враг, а врагов уничтожают. Страх топит сознание. Локи трясёт. Он не чувствует ни рук, ни ног. — Я хочу домой, — шепчет он. Локи склоняет на грудь голову, потому что слёзы льют из глаз ручьём. Длинные волосы свешиваются на скуластое личико. Парень трёт кулаками горящие от соли веки. Тор опускается рядом с ним. Подхватывает под мышками и прижимает к себе. Укачивая, как сопливого младенца, он гладит Локи по голове. Волосы жирные от копоти и набившейся под корни земли. Отмыть бы парня в горячей, душистой бане, напоить крепкой настойкой, а когда размякнет и осоловеет, то сам не станет сопротивляться. Тор умеет славно приласкать орально самую капризную сучку, и та будет виться шёлковой лентой вокруг него. Одинсон гладит парня по спине, пока, вздрагивая, мальчишка давится слезами, кладет его пистолет в свой карман. Он не спеша расстёгивает на себе шинель, пряжку ремня, пуговицы на штанах, приспускает, чтобы ослабить натяжение в паху. Член торчит из ширинки и горит от нетерпения. Когда половой орган случайно касается холодной одежды, по телу бежит приятный озноб. Теперь нужно раздеть парня. Первый раз всегда сложно, даже когда добровольно. Поэтому Тор и не любит юнцов. Возись с ними, разрабатывай, а они сучат своими конечностями невпопад. Тор сперва начинает осторожно расстёгивать на немчике шинель. Пару пуговиц. И под горлом, на форме, вроде для того, чтобы легче дышалось. Локи всхлипывает всё реже, вытирая сопли о плечо Одинсона. — Успокоился? Никто тебя не обвиняет. Просто война. Тут свои законы. А ты бежишь, чтобы снова стать свободным. А я тебе помогу… Тор готов плеваться от гнусности собственных слов. Но так хочется засадить член в горячую плоть. Войти в живое существо, а не дрочить член в мозолистый кулак. Чем дольше он прижимается к Локи, тем сильнее и неотвратимее его намерение. Совесть уже не мешает Тору аккуратно, медленно расстегнуть ремень на штанах парня, вытащить заправленную в них майку и запустить под неё пальцы. Локи замирает. Тор чувствует, что его мышцы напряглись. Одинсон готов дать отпор, если парень начнёт сопротивляться и орать. Локи молчит. Он холодный, но податливый. Одинсон расстёгивает шинель до конца. — Вот и хорошо, Локи. Не злись. Останешься цел. Я тебя отпущу, если всё будет по-моему. Тор укладывает парня в жухлой траве. Спускает с него штаны. Гладит его вялый пенис с яичками. Наблюдает. Локи смотрит в небо, крепко сжав тонкие губы. Зарёванное лицо стало чище, половину крови и грязи смыли слёзы. На серой коже еле заметны блёклые веснушки. Больше всего их на прямом, породистом носу. Рана у виска рваная, неглубокая, но шрам навсегда останется. Локи пялится в небо, а Тор берёт его безжизненный пенис в рот. Он окутывает мужскую плоть тёплым, влажным дыханием. Вылизывает по длине, посасывает головку. Вкус парня нравится Тору. Он лижет с нажимом, заставляя пенис подняться. Сосёт, оттягивает плоть, дрочит, сжимает, теребит языком. Тор приподнимает голову — посмотреть на парня. Локи всё так же смотрит в небо, глаза блестят от слёз, веки по краям покраснели и припухли. Тор переворачивает его к себе спиной. Трётся членом об упругий зад. Мычит от сладкого предвкушения погрузиться внутрь и подолбить членом дырку. Между ягодиц сухое колечко ануса. Тор достаёт из кармана припасённую для дрочки, и для других дел, баночку вазелина. Он экономит содержимое баночки, чтобы хватило надолго. Сегодня он не скупится. Погружает пальцы в жирную мазь, наносит на анус. Растирает, чтобы мазь нагрелась, массирует сжавшийся кружочек нежных складочек. Потом проталкивает палец внутрь. Парень вздрагивает и пытается свести ноги вместе. Тор держит палец внутри ануса, чувствуя, как стенки кишки пульсируют, привыкая. Вынимает, щедро смазывает палец вазелином и заталкивает снова. Теперь он начинает растягивать дырочку. Водит пальцем по окружности, оттягивая края, вертит, и снова мажет вазелином, проталкивая его внутрь, толкаясь двумя пальцами, разводя их ножницами. Локи молчит и больше не вздрагивает. Он послушно терпит. Голова опущена. Он упирается ладонями в землю, скребя изредка ногтями по поверхности. Одинсон шлёпает парня по ягодицам. Утыкается пахом в румяные и упругие половинки, пристраивается, чтобы было удобно запихнуть в раскрывшийся покрасневший анус член. Тор берёт свой пенис в руку, другой подхватывает Локи под живот, на себя, и толкается в него, сразу войдя головкой в дырочку. Боль нестерпима, он знает, но немец молчит, только тяжело дышит. Одинсон выходит, обмазывает пенис вазелином, и теперь уже без предупреждения таранит анус, сразу проталкиваясь внутрь на всю длину. Локи, должно быть, всё ещё больно, но первая боль сглаживает впечатление. Второй раз член насильно распирает стенки, и головка, которая и причиняет больше всего страданий неразработанному отверстию, входит глубоко. Тор останавливается передохнуть и вытереть со лба пот. Прижимается к тёплой попе, и ритмично вбивается в неё, упираясь ладонью в копчик Локи. Он ему дрочит, и трахает неторопливо, зная, как приятнее. Локи тихо, с шипением стонет. С ожесточением мотая головой, оборачивается к Тору и шипит ему в лицо: — Давай, поимей немецкую суку, победитель. Зелёные глаза Локи горят лютой ненавистью, а у Одинсона ёкает под рёбрами. Он толкает парня в спину, и размашисто трахает, шлёпая болтающейся мошонкой и обдавая холодным ветерком парню яйца. Локи стонет, содрогается в оргазме, наполняя кулак Тора горячим семенем. Тор ебёт парня дальше, всаживая член для разрядки быстрее. Наслаждение тянется от каменно поджатых яичек по стволу. Боль с отупляющим удовольствием вырывается из головки. Тор и стонет, и плачет, и скулит, сжимая зубы. Его передёргивает. Он смачно матерится, сплёвывает рядом с рукой Локи, пока спускает ему в зад сперму. Сучонок покорно молчит, опять низко склонив голову. Тор выходит и отталкивает от себя парня. Локи плюхается на бок. Подтягивает к груди колени, но штаны не надевает. Он сдавленно по-рвотному кашляет, изо рта брызжет желчь, стекает по губам. — Езжай во Францию. Будешь хорошей шлюхой. Теперь знаешь, что это не страшно. Тор курит самокрутку. Он собрал свои вещи, отряхнулся и застегнул шинель. Холодновато ещё утром в мае. Вазелина почти не осталось. Как-нибудь обойдётся. Выменяет потом, если удачно доберется до родных краёв. Этого секса с нацистским цыплёнком ему за глаза хватит надолго. — Оденься и ползи отсюда, — советует Тор. Локи садится боком, на одну ягодицу. Таких глаз и такого взгляда Тор не сможет никогда забыть. — Я тебя убью, — сухо, по-взрослому страшно и холодно, произносит Локи. — Я тебя найду. Тор щурится. Сизый дым самокрутки попал ему в глаз. Он стреляет в Локи, не видя точно, куда попадает. Поэтому выпускает всю обойму из пистолета немчика. Выплёвывает окурок и смотрит на залитое кровью тело.

***

В восемьдесят пятом он ведёт правнука в школу. Сентябрь сухой, солнечный. Тихий дымок вьётся из кучек опавших листьев по бокам аллеи. Воздух янтарный, яблочный, и горько-вкусный от дыма. Во дворе школы пахнет хризантемами. Дети играют и носятся по двору, едва не стоя на ушах. Орут, делятся летними приключениями с товарищами. — Ваша фрау директор не следит за порядком, — ворчит Одинсон. — Дай вам волю, школу развалите. Правнук тянет Тора за рукав, на кого-то указывая пальцем. — У нас самый добрый и справедливый директор в мире, не то что в других школах, — возражает он прадеду. — Вот смотри, стоит на ступенях и наблюдает за всеми. Тор надевает очки и всматривается в указанном мальчишкой направлении. На ступенях стоит высокий мужчина в костюме. Для директора у него слишком длинные волосы, и чёрные, как смоль, хотя их обладатель явно разменял уже шестой десяток. Цепкий взгляд. Тор останавливается. Этот зелёный взгляд он уже видел и помнил всю жизнь.